Военная разведка России в борьбе против Японии. 1904-1905 гг. - Евгений Юрьевич Сергеев

выходящие за пределы их прямой компетенции задачи, к примеру, содействовать центральным структурам в «мобилизации разведки». Это означало подготовку агентурной сети на случай войны в своем регионе, отработку схем связи между разведывательными структурами, оборудование пунктов приема и передачи информации, составление кодов, шифров и специальных сигналов.

В связи с реорганизацией общей системы спецслужб изменялся список задач, которые определяли функции военных атташе в странах аккредитации. Действие инструкции 1880 г. с незначительными изменениями редакционного характера подтверждалось приказами министра в 1905 и 1909 гг., но коренная ревизия ее содержания произошла только в 1912 г., когда были уточнены направления деятельности «дипломатов в погонах», а сами они переподчинялись правопреемнику 5-го разведывательного делопроизводства – Особому делопроизводству Отдела генерал-квартирмейстера ГУГШ (Огенквар), созданному 1 (14) сентября 1910 г.[501]

Что же касается уровня округов, то главное внимание после Русско-японской войны было уделено разработке номенклатуры делопроизводства, обязательной для их разведывательных органов. Иначе говоря, опыт ведения регистрационных журналов по сбору и анализу сведений о противнике штабными офицерами в маньчжурских армиях получил развитие уже в мирное время. Более того, система контроля за секретной агентурой была перенесена в контрразведку. Так, в январе 1910 г. ГУГШ предписало окружным штабам внедрить карточную систему фиксации лиц, подозреваемых в шпионаже и утративших доверие собственных агентов, с фотографиями и отпечатками пальцев последних. Параллельно устанавливался порядок обмена карточками между округами[502].

Отдельно следует упомянуть попытки российского военного ведомства улучшить деятельность разведслужб на Дальнем Востоке, где предполагалось в перспективе взять реванш у Страны восходящего солнца.

Прежде всего, невзирая на заключение мира, усилия военных атташе и секретной агентуры продолжали концентрироваться на сборе сведений о передвижениях японских дивизий и эскадр боевых кораблей[503]. Кроме того, предполагалось ликвидировать ведомственную разобщенность, подчинив все региональные разведывательные структуры одному органу при Генеральном штабе. И хотя из подобного слишком далеко идущего проекта в условиях пробуксовывания неэффективной бюрократической машины самодержавия ничего реального выйти не могло, степень привлечения российских консулов, аккредитованных в государствах дальневосточного региона, к сотрудничеству с военной разведкой значительно возросла[504].

10 (23) октября 1909 г. новый начальник 5-го делопроизводства ГУГШ полковник Н. А. Монкевиц представил первому обер-квартирмейстеру генерал-майору Ю. Н. Данилову докладную записку, содержавшую вместе с анализом результатов уже предпринятых мер программу дальнейшего усиления разведки вероятных противников. Остановившись на промежуточных итогах реорганизации, автор записки упомянул переход штабов Омского, Иркутского и Приамурского военных округов, а также Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи на планомерный разведывательный цикл; постановку во главе целого ряда консульств в Монголии, Маньчжурии и Корее офицеров Генерального штаба; перевод одного из помощников военного атташе в Китае на постоянное пребывание в Мукден; расширение сети негласной агентуры в дальневосточных странах, особенно в Цинской империи[505].

Однако достигнутые успехи являлись, по мнению Монкевица, лишь началом выполнения основной задачи военной разведки – обеспечения руководства регулярной и возможно более полной информацией о ситуации в Восточной Азии. Ключевым предложением офицера выступало дальнейшее качественное совершенствование агентурной сети, которая, в его видении, должна была состоять из агентов-резидентов, их помощников, подвижных агентов тыла, агентов для поручений, агентов связи и запасных агентов. Общее количество лиц, призванных собирать, передавать и верифицировать информацию для мирного времени, оценивалось Монкевицем в 138 чел., а для военного – в 410 чел. Только такая эшелонированная система организации агентурной разведки была способна, с его точки зрения, обеспечить интересы России в регионе:

«Представляя настоящий доклад Вашему превосходительству, – отмечал в заключении полковник Монкевиц, – по детальном его обсуждении, докладываю, что на проектируемые мероприятия нельзя смотреть иначе, как на примерную общую схему, в которую могла бы вылиться разведывательная деятельность нашей агентурной службы в Маньчжурии и Корее.

Ввиду тревожных слухов о военных приготовлениях Японии нам надлежит быть особенно чуткими в отношении проявления этих приготовлений в сопредельных с нами районах и сделать нашу разведку более интенсивной на случай возможного разрыва…»[506]

Практическое осуществление программы Н. А. Монкевица потребовало командировки на Дальний Восток его помощника подполковника O. K. Энкеля в начале 1910 г., который за время продолжительной поездки ознакомился на месте с работой только что созданных окружных разведывательных отделений. Возвратившись в столицу, он составил подробный отчет о своей миссии – ценный источник данных о положении дел в области военной разведки между двумя войнами – Русско-японской и Первой мировой.

Судя по этому документу, общая картина представлялась Энкелю довольно противоречивой. Так, например, анализ деятельности штаба Омского округа, курировавшего Синьцзян и Западную Монголию, свидетельствовал об интересе и энергии, проявленных его начальником, который сумел привлечь к сбору сведений чинов всех ведомств, российских правительственных агентов, некоторых крупных торговцев, а также ряд лиц, пересекавших границу по личным делам. Наглядным примером разведывательных миссий в Китае, осуществленных Генеральным штабом при сотрудничестве с окружными разведывательными отделениями, явилась секретная командировка уже известного читателю полковника К. Г. Э. Маннергейма через Восточный Туркестан и Тибет до Калгана, которая проходила с августа 1906 по июнь 1908 г. Поездка дала российскому Генеральному штабу много ценной информации о положении дел в Цинской империи накануне ее крушения[507].

В результате, как подчеркивал Энкель, начальник штаба Омского округа и, добавим от себя, офицеры разведывательного отделения были «превосходно осведомлены о всем происходящем в пределах порученного их наблюдению района»[508].

Иначе складывалась ситуация в соседнем Иркутском военном округе, осуществлявшем мониторинг обстановки на территории Восточной Монголии и Северной Маньчжурии. Здесь вся координация разведывательной деятельности осуществлялась генерал-квартирмейстером, который, по свидетельству Энкеля, интересовался почти исключительно монгольскими территориями в ущерб маньчжурским. При этом собственной агентурной сети за границей штаб округа не практически не имел, так же как и переводчиков китайского и монгольского языков. Что касается командировок офицеров на рекогносцировку пограничного района, то их проведение считалось штабом округа излишним. Вполне понятно, что при таких условиях говорить о глубоком изучении потенциального театра военных действий не приходилось[509].

Столь же невразумительно проводилась разведка штабом ключевого по своему стратегическому положению Приамурского военного округа, отвечавшего за большую часть Маньчжурии, Корею и Японию. В пограничной полосе функции сбора сведений о бывшем противнике и китайских вооруженных силах были возложены на станичных атаманов, которым эта деятельность вменялась в круг обязанностей по службе, а потому специально не оплачивалась. Для сбора сведений по Корее в распоряжении разведывательного отделения имелось несколько агентов – бывших подданных корейского императора (напомним читателю, что с 1910 г. эта страна была объявлена протекторатом Японии). Главная роль указанных лиц заключалась в поддержании связи между штабом округа и партизанскими отрядами, продолжавшими борьбу против оккупантов на территории Северной Кореи и Южной Маньчжурии. Военно-статистическое изучение района ответственности округа проводилось на нерегулярной основе, а часть достаточно крупных финансовых