Военная разведка России в борьбе против Японии. 1904-1905 гг. - Евгений Юрьевич Сергеев

время переговоров с канцлером Б. Бюловым председатель Комитета министров С. Ю. Витте через посредников получил предложение посланника в Лондоне Т. Хаяси о встрече с целью обмена мнениями по сложившейся ситуации. При этом формальный глава российского правительства пользовался собственными информационными каналами, а именно – донесениями агента Министерства финансов на Британских островах М. К. Рутковского. Однако «военная партия» при дворе Николая II в тот период не хотела и слышать о каких-либо контактах с официальными представителями Страны восходящего солнца[471].

Неудачи на фронтах и особенно падение Порт-Артура вкупе с революционным брожением в стране и нежеланием западных держав кредитовать самодержавный режим усилили разногласия в имперской властной элите относительно необходимости мирных переговоров. Вслед за катастрофой под Мукденом для наиболее прагматичных российских политиков стало очевидно, что продолжение войны бесперспективно не только с точки зрения утраты геостратегической инициативы в дальневосточном регионе, но и с позиций сохранения основ самодержавия.

Наиболее концентрированный вид эти соображения приобрели во всеподданнейшей записке С. Ю. Витте на имя царя, датированной 28 февраля (13 марта) 1905 г. Угрозу затягивания войны сановник связывал с нехваткой финансовых ресурсов, волнениями в обществе, недовольством европейских кредиторов, возможностью потери Сахалина, Камчатки и Уссурийского края:

«Нельзя медлить, – взывал председатель Комитета министров к Николаю II, – нужно немедленно открыть мирные переговоры, и нужно немедленно в широком размере привести в исполнение Ваше поручение А. Г. Булыгину (т. е. созвать законосовещательную Думу. – Е.С.)»[472].

Но потребовались еще разгром 2-й Тихоокеанской эскадры в Цусимском проливе и захват японцами Сахалина, чтобы заставить царя и его ближайшее окружение согласиться на посредничество президента США Т. Рузвельта. Назначение С. Ю. Витте первым уполномоченным от России на переговорах с представителями микадо означало поворот Петербурга в направлении реального урегулирования конфликта. Готовясь к дипломатическим баталиям на американской земле, последний уделил большое внимание сбору информации из различных источников, включая каналы разведки. Так, например, Витте запросил мнения военного министра В. В. Сахарова, председателя только что созданного Совета государственной обороны великого князя Николая Николаевича (мл.) и главнокомандующего Н. П. Линевича. Очевидно, что они в свою очередь базировались на разведывательные донесениях, как из европейских стран, так и непосредственно с театра кампании.

Несмотря на превосходство сухопутных сил России над японскими войсками, перспективы дальнейшего продолжения боевых действий, а тем более победоносного их завершения, представлялись высшим военным администраторам маловероятными (впрочем, Линевич от конкретных оценок вообще уклонился). Хотя в прогнозах Сахарова и особенно великого князя выражалась надежда на успешное вытеснение японцев из Маньчжурии, одновременно ими высказывались опасения эвентуальной потери Владивостока и признавалось абсолютное господство противника на море, что делало задачу очищения от него Кореи и Квантуна невыполнимой.

Еще более пессимистичными выглядели оценки, данные по этому вопросу управляющим Морским министерством А. А. Бирилевым, который прямо заявил Витте, что «вопрос с флотом покончен», и отныне «Япония является хозяином вод Дальнего Востока»[473].

Таким образом, данные военной разведки были, наконец, приняты во внимание и учитывались российской делегацией в Портсмуте. Любопытно, что буквально накануне подписания мирного договора произошел инцидент, который мог сорвать церемонию. Начальник тыла маньчжурских армий генерал-лейтенант Надаров, который, как уже знает читатель, отвечал за организацию разведывательной деятельности на территории Внешней и Внутренней Монголии, получил информацию о прибытии в Ургу группы японцев в европейской одежде, назвавшихся студентами и желавшими попрактиковаться в изучении монгольского языка. Бдительный командир тотчас отдал приказ об их аресте в связи с вероятным намерением провести диверсию на КВЖД совместно с враждебными русским хунхузами.

Однако из царского МИДа последовал категорический протест, мотивированный опасениями вызвать неудовольствие японской стороны на переговорах. Между военным и дипломатическим министерствами разгорелась дискуссия по вопросу о принадлежности группы студентов к диверсантам. В конечном итоге верх одержали аргументы чиновников внешнеполитического ведомства, и японцев выпустили на свободу[474].

Сам анализ переговорного процесса дипломатов обеих империй не входил в задачу автора, поскольку хорошо отражен в целом ряде специальных и общих исследований. Укажем лишь на противоречивые мнения военных авторитетов России относительно необходимости и своевременности мирных переговоров. Несмотря на суровую реальность, целый ряд генералов и офицеров, начиная с А. Н. Куропаткина, продолжали тешить себя иллюзиями будущей победы, считая сторонников заключения мира чуть ли не заговорщиками и уж, по крайней мере, предателями царя и Отечества[475].

Можно привести характерные объяснения причин неудач русского оружия, которые были даны одним из офицеров штаба тыла маньчжурских армий в беседе с губернатором Гиринской провинции накануне окончания боевых действий:

«…Наш царь и весь русский народ проповедовали всеобщий мир, и этот вопрос разбирался в Гааге представителями великих держав. Царь и русский народ глубоко верили, что войны не будет; перевооружение, обучение войск приостановилось; даже стали расформировываться некоторые полки, и вот в это самое время Япония тайно десять лет готовилась к войне и неожиданно для нас уничтожила наш флот под Артуром». И далее следовал парадоксальный вывод:

«Причиной войны являетесь вы – китайцы и доброта царя и всего русского народа. Ваши министры перехитрили нас, а мы за вас отбиваемся»[476].

В отечественной историографии долгое время господствовало утверждение о якобы массовом ликовании чинов действующей армии при получении известия о подписании мирного договора. На самом деле восприятие окончания дальневосточной эпопеи не только среди офицеров, но и солдат, особенно хотя бы мало-мальски образованных, было далеко не однозначным. Из дневников М. В. Алексеева видно, как тяготила офицеров «растлевающая мысль о том, что вся Россия жаждет мира, что драться бесполезно, безнадежно»[477].

Настроения разочарования и усталости от поражений преобладали над чувствами радости и ликования. Позволим себе сослаться на воспоминания очевидца – заведующего фотографической мастерской штаба главнокомандующего А. Любицкого, по долгу службы нередко совершавшего длительные поездки по прифронтовой полосе:

«Не могу сказать, чтобы войска ею (т. е. новостью о заключении мира. – Е.С.) были особенно обрадованы: ни музыки, ни криков «ура!» нигде не было слышно. Все чувствовали себя неудовлетворенными, всех угнетала тяжелая мысль о бесплодных трудах и жертвах, доставивших нам вместо славы чуть ли не позор»[478].

Наблюдения Любицкого подтверждаются мнением хорошо известного читателю военного разведчика штабс-капитана П. Россова, который в рапорте, адресованном начальнику штаба командующего войсками на Дальнем Востоке и датированном 28 марта (12 апреля) 1906 г., констатировал, что:

«Заключение невыгодного договора есть ошибка, соблюдение же его будет преступно и бесчестно в отношении будущих поколений русских людей»[479].

Чувством искренней неудовлетворенности результатами войны и глубоким сожалением относительно упущенной победы наполнены строки, принадлежавшие перу известного военного историка А. А. Керсновского, который даже спустя много лет довольно эмоционально описывал ситуацию вокруг подписания мира в Портсмуте:

«Мирные переговоры вместо того, чтобы стимулировать энергию перспективой позорного мира, лишь угашали слабую, дряблую волю русских военных деятелей упадочного периода