Военная разведка России в борьбе против Японии. 1904-1905 гг. - Евгений Юрьевич Сергеев

Не столь редкие находки писем и конвертов частных лиц являлись малоинформативными, за исключением адресов и почтовых штемпелей, которые позволяли уточнить расположение той или иной боевой единицы в прифронтовой полосе. Как подчеркивалось в отчете штаба 1-й армии, «ряд таких адресов, совпадающих с другими признаками, уже достаточно обеспечивал правильность предположения, что войсковая часть, указанная на нескольких конвертах, действительно расположена в полном составе в данном пункте». Анализ упрощался еще и тем обстоятельством, что японское командование избегало дробить дивизии, бригады и полки в отличие от обычной и, добавим, порочной практики А. Н. Куропаткина, хотя могло и намеренно вводить в заблуждение русских, разбрасывая подложные конверты и письма[429].

Более полную информацию могли дать только пленные. В предыдущей главе уже говорилось о попытках командования стимулировать их захват путем выплаты вознаграждения, хотя эта мера не принесла ощутимых результатов. На протяжении второго периода кампании ситуация оставалась прежней. Отход русских частей на север вдоль линии ЮМЖД затруднял добывание «языков». Кроме того, многие японские военнослужащие, особенно офицеры, предпочитали самоубийство плену, рассматривая его как личный позор. Если их захватывали на поле боя, то обычно в результате тяжелого ранения, которое оставляло мало шансов на выживание.

Но, даже оказавшись в плену, далеко не все военнослужащие шли на контакт с разведкой противника, ссылаясь либо на непонимание вопросов, либо на незнание обстановки. В крайнем случае, давались уклончивые ответы и ложные показания[430].

Кстати сказать, сам опросный лист военнопленного приобрел формализованный вид только к концу войны, хотя его контекст так и не был дифференцирован по категориям: нижних чинов, офицеров, гражданских чиновников на военной службе и т. д. Кроме того, точность перевода специальной терминологии оставляла желать лучшего[431].

Как правило, опросный лист включал 17 пунктов, хотя встречались и чуть сокращенные (на два пункта) варианты. В нашем распоряжении оказался образец этого документа, утвержденный начальником штаба 1-й Маньчжурской армии В. И. Харкевичем и направленный им 7 (20) августа 1905 г. командиру 8-го армейского корпуса генерал-лейтенанту Скугаревскому:

«Опросный лист японского военнопленного

1. Название части, чин, фамилия, возраст, семейное положение, род занятий;

2. Кем и где захвачен в плен;

3. Когда поступил на службу;

4. Когда часть выступила из Японии;

5. Когда и где высадилась;

6. Какой части, роты;

7. Как зовут командиров;

8. Сколько человек в роте;

9. Сколько отделений во взводе;

10. Много ли больных, раненых, какие болезни;

11. Дислокация части (роты);

12. Довольствие;

13. По сколько патронов на солдате;

14. Когда прибыло последнее пополнение;

15. Идут ли пополнения;

16. Много ли в части резервистов и ополченцев;

17. Дополнительные сведения»[432].

В первое время для «развязывания языков» русскими применялись традиционные методы: побои и издевательства. Однако они приносили мало толка. Тогда стали искать другие средства, в частности, помещать среди пленных переодетых информаторов-китайцев, и это изменило ситуацию[433].

«Опыт показал, – писали составители отчета разведывательного отделения штаба главнокомандующего, – что мягкостью и сердечностью к пленным, в особенности играя на их самолюбии, можно было добиться большего, чем строгостью и запугиванием»[434].

Отталкиваясь от сведений о количестве военнопленных, прошедших через штаб 1-й Маньчжурской армии с 26 октября 1904 г. по 1 сентября 1905 г., которое составило 366 человек, а также принимая во внимание число офицеров (15) и нижних чинов (808)[435], плененных шестью ее корпусами за аналогичный период, можно с учетом действий 2-й и 3-й армий оценить общую численность попавших в плен японских военнослужащих примерно в 3–3,5 тыс. человек. Сравнительная редкость захвата «языков» иллюстрируется анекдотичным случаем демонстрации начальником одной из дивизий генерал-майором Добржинским пленного японца офицерам дивизионных и корпусных штабов[436].

С другой стороны, мероприятия противника по снижению риска оказаться в русском плену на протяжении позиционного этапа войны оказались весьма эффективными. Приведем свидетельство одного из участников кампании – офицера-топографа А. Косматова, который описал «подвиги» пеших охотников из состава 2-го Дагестанского полка так называемой «дикой» Кавказской бригады:

«По прибытии на позиции они в первую же ночь пошли на вылазку. Подкравшись совершенно незаметно к сторожевому охранению японцев, они вырезали несколько постов и произвели сильнейший переполох. Это понравилось горцам, и в следующую ночь они отправились к японцам уже в большем числе. Но хитрый и сообразительный противник не дал провести себя во второй раз. Выставив секреты, японцы вовремя открыли приближение наших «диких» и начали такую стрельбу, что из кавказцев пострадало до 50 человек убитыми и ранеными. После этой неудачи горцы уже более не пускались в такие отчаянные, рискованные предприятия, а работали винтовками на общих основаниях»[437].

И такие примеры были не единичны. Видимо, неслучайно поэтому А. Н. Куропаткин впоследствии отмечал:

«Хотя наши разведывательные отряды достигают силы в одну или несколько сотен, их зачастую останавливает десяток японских пехотинцев»[438].

Правда, сказанное больше относилось к кавалерийской разведке, которая на протяжении второго этапа войны, так же как и в первый, ничем себя не проявила.

Что касается периодов относительного затишья, то ограниченность района действий и превентивные меры японцев сводили на нет все усилия казачьих и драгунских разъездов. Можно привести, пожалуй, единственный случай, когда конный офицер-разведчик лихо появился в непосредственной близости от штаба маршала Ояма и сумел уйти от преследования[439].

Сотрудники разведывательного отделения 3-й Маньчжурской армии в своем отчете характеризовали ситуацию следующим образом:

«Разведка, как конницы, так и конных охотников, давала сведения только о движении передовых частей противника. Японцы не пропускали через свою кавалерийскую завесу нашу разведку, так как по мере движения вперед своей конницы, они тотчас же продвигали вперед и свою пехоту с пулеметами. Кавалерия являлась бессильной добыть сведения в конном строю, а по своей малочисленности боя в пешем строю вести не могла»[440].

Настроения разведчиков хорошо переданы в воспоминаниях участников и литературных произведениях, принадлежащих перу очевидцев событий. Вот как, например, описывал разговор двух кавалерийских офицеров в феврале 1905 г. штабс-ротмистр А. Скосаревский на страницах своего «психологического этюда»:

«– Вы как же поедете? Какой дорогой?

– Я поеду по берегу Тайцзыхэ до Скалистой сопки, как приказано, а далее сверху на северо-запад к Наньсиньху.

– Послушайте, ведь это же рискованный путь! Вам придется ехать почти мимо японских постов… Отправляйтесь лучше по дороге, которой ходят наши разъезды для связи, она совершенно безопасна, и казаки ее хорошо знают.

– Но ведь мне приказано ехать по берегу, как же я поеду другой дорогой?

– Мало ли, что приказано, а вы поезжайте. И дорогой черкните донесение, что все благополучно.

– Перестаньте. Что вы говорите? Очень жаль, что нет сейчас у меня времени – мы бы с вами потолковали на эту тему, а в особенности на тему о наших разведчиках,