Военная разведка России в борьбе против Японии. 1904-1905 гг. - Евгений Юрьевич Сергеев

– Послушайте, ведь сейчас почти все так поступают!»[441]

В дополнение позволим себе привести фрагмент из упоминавшегося романа П. Далецкого. На страницах произведения один из бывалых казаков развивал данную тему следующим образом:

«Я не первый раз в разведке. Куда проникла сегодня наша конная разведка, что она узнала, о чем я доложу начальнику? Встретил в горах пехоту, был обстрелян, а много этой пехоты, мало, чьи части, – мне неизвестно»[442].

Результатами таких рекогносцировок являлась утрата реального представления о дислокации противника на длительный период времени. Так, после Мукдена истинная картина восстанавливалась усилиями тактической и оперативной разведки в течение двух месяцев, вплоть до середины мая 1905 г. Аналогичным образом прибытие в Маньчжурию свежих 14, 15 и 16-й японских дивизий было удостоверено окончательно по захваченным документам только спустя несколько недель после их высадки на материке[443].

Источники свидетельствуют, что во время передышек между боями кавалерийская разведка проявляла пассивность и безынициативность, не утруждая себя перепроверкой данных, полученных «в поле». Но не лучше обстояло дело и во время сражений, когда наблюдалось очевидное запаздывание со сбором, а главное передачей по назначению разведданных.

Классическими примерами возникновения серьезных проблем с обеспечением кавалерийской разведкой сначала наступательного движения, а затем и обороны русских войск являлись бой под Сандепу в январе 1905 г. и генеральное сражение под Мукденом в феврале (марте) того же года[444]. По воспоминаниям генерал-лейтенанта Ф. К. Гершельмана о Мукденской битве, присутствие на правом фланге русских армий до 40 эскадронов и сотен, с исключительно разведывательными задачами, отнюдь не гарантировало командованию получение исчерпывающих сведений касательно обходного движения противника и направления действий той или иной японской армии[445].

Слабым местом русской войсковой разведки оставалось ограниченное количество и недостаточное использование технических средств, включая новейшие оптические приборы – бинокли, подзорные трубы и т. п. Вряд ли в качестве оправдания стоило, как это делали офицеры штаба 3-й Маньчжурской армии, ссылаться на влагу и дым от костров, которые якобы мешали наблюдениям[446]. Полагаем, что причина низкой эффективности наблюдений на местности с помощью этих устройств крылась в неподготовленности, как строевых офицеров, так и генштабистов, к проведению такой разведки.

Не лучше обстояло дело и с использованием первых средств наблюдения за противником с высоты – воздушных шаров. Вопрос об их применении впервые был поднят в русской армии еще в середине 80-х гг. XIX в. К началу Русско-японской войны под Петербургом был организован учебный воздухоплавательный парк, начальником которого состоял подлинный энтузиаст своего дела полковник A. M. Кованько. Кроме парка имелось семь крепостных воздухоплавательных отделений.

19 июля (1 августа) 1904 г. под Петергофом в присутствии Николая II прошли испытания воздушных шаров и т. н. змейковых аэростатов, изобретенных немцами в 1897 г. Царь одобрил их использование для войсковой разведки и учредил отдельный Восточно-Сибирский полевой воздухоплавательный батальон в составе двух рот. Командиром нового подразделения был утвержден все тот же полковник Кованько[447].

В результате к концу 1904 г. одна из воздухоплавательных рот батальона появилась в частях 3-й Маньчжурской армии. Кроме того, имеются сведения о применении новых средств разведки защитниками Порт-Артура. Посредством специального устройства воздушные шары или аэростаты наполнялись водородом, что представляло серьезную опасность для техников и офицеров-наблюдателей. Разведке с воздуха мешали природные явления – туман и прямые лучи восходящего солнца, а также обстрел противника с близкого расстояния. Поэтому использование методов воздушного наблюдения и аэросъемки позиций неприятеля являлось дорогим и не слишком эффективным. К началу самого крупного за время войны Мукденского сражения рота фактически прекратила существование, поскольку запасы требуемых веществ для получения газа были исчерпаны, а денег на новые в расходах военного ведомства не предусматривалось[448].

Довольно успешно русские военные разведчики продолжали перехватывать телеграфные сообщения противника из Европы в Токио через Шанхай. Только за апрель 1904 – март 1905 г. ими было дешифровано 350 телеграмм. Правда, после завершения прокладки подводного кабеля между Японией и США интенсивность функционирования ранее действовавшего канала значительно снизилась[449].

Более активно технические средства использовались русской военно-морской разведкой. В предыдущих главах мы уже рассказывали о первых опытах применения радиоразведки, санкционированных вице-адмиралом С. О. Макаровым. После падения Порт-Артура и гибели 1-й Тихоокеанской эскадры основную роль в ее проведении сыграл лейтенант Б. И. Доливо-Добровольский – старший флаг-офицер в штабе командующего Владивостокским отрядом крейсеров контр-адмирала Гревса. По его инициативе была создана система перехвата, дешифровки и постановки помех для радиопереговоров кораблей японской эскадры адмирала Камимуры. Вскоре к этой работе подключились два студента Восточного института, хотя они, так же как и генштабисты, не обладали опытом радиоразведки, да еще и с использованием малопригодной аппаратуры[450].

Впрочем, служебная корреспонденция содержит информацию и о попытках неприятеля перехватывать, правда, не радио-, а телеграфные сообщения русских. Например, контр-адмирал Гревс посчитал необходимым информировать штаб Приамурского военного округа о предположениях своих подчиненных на сей счет:

«При осмотре морского наблюдательного поста на мысе Майделя военный телеграфист старший унтер-офицер Петухов доложил капитану Феклину, что он склонен подозревать возможность перехватывания наших телеграмм кем-то включением в линию телеграфа какой-то неизвестной станции, так как часто случается, что телеграф вдруг без видимой причины перестает действовать»[451].

Помимо радиоразведки, Владивостокская база прославилась в годы войны еще одним нововведением – подводными лодками. Первый промышленный образец русской субмарины, получивший название «Дельфин», поступил на вооружение Тихоокеанского флота в 1903 г. С началом боевых действий морское ведомство форсировало строительство подводных лодок на Балтике и разместило заказы в зарубежных странах (например, США). К концу 1904 г. во Владивосток были доставлены по Транссибу семь субмарин, а на протяжении 1905 г. – еще шесть лодок. Как справедливо отмечали отечественные исследователи, «это был первый стратегический маневр подводными силами между морскими театрами с использованием железных дорог и специальных транспортеров, на которых перевозились лодки»[452].

Одновременно со строительством субмарин для них готовились экипажи. Обучение проходило на «Дельфине» под руководством капитана 2-го ранга Беклемишева – уже опытного офицера-подводника. В январе 1905 г. на крейсере «Громобой» состоялось специальное совещание, на котором был выработан план боевых действий кораблей нового типа против японцев в районе Сангарского и Корейского проливов, куда они должны были ночью доставляться на буксире миноносцами. Предполагалось, что надводные корабли будут атаковать неприятельские порты, а субмарины вести поиск судов противника на коммуникациях. Однако реализация этого плана столкнулась с техническим несовершенством первых подводных лодок типа «Касатка» и «Сом», а также отсутствием у их экипажей боевого опыта[453]. Не смогли они и помешать десанту японцев на остров Сахалин 21 июня (4 июля) 1905 г.

И все же субмарины внесли свой вклад