Военная разведка России в борьбе против Японии. 1904-1905 гг. - Евгений Юрьевич Сергеев

Непосредственно разведывательные функции Морского Генерального штаба были возложены на отделение иностранной статистики. Под контроль его начальника перешли военно-морские атташе и оперативные отделения в портах[524].

С 18 июня (1 июля) 1908 г. в результате очередной реорганизации структура штаба, не считая канцелярии, была разделена на части: мобилизационную, оперативную, военно-историческую и иностранную. Именно последняя из них стала преемником бывшего отделения иностранной статистики во главе с известным читателю капитаном 2-го ранга Б. И. Доливо-Добровольским. В тот же день были образованы оперативные отделения штабов командующих морскими силами, т. е. флотов, а чуть позднее, 27 сентября (10 октября) того же года, министр утвердил «Инструкцию военно-морским агентам», обобщавшую опыт недавней маньчжурской кампании[525].

Согласно новому положению о Морском Генеральном штабе, в задачи иностранной части входили сбор и обработка сведений о политическом положении, силах и средствах ведущих навалистских держав с учетом предстоящей войны. Таким образом, часть контролировала поступление информации от военно-морских атташе, секретной агентуры и разведывательных отделений штабов флотов и флотилий, фильтруя и анализируя данные для высшего начальства. Внутри этого органа использовался страноведческий принцип разграничения информационных потоков. Так, например, офицеры 3-го стола отвечали за изучение ситуации в тихоокеанских державах – Японии, Китае и США[526].

Свою окончательную форму накануне глобального конфликта центральный орган военно-морской разведки приобрел 11 (24) октября 1911 г., когда в статистической части Морского Генерального штаба появился иностранный отдел по изучению флота[527]. Эта структура, как и ее предшественники, занималась анализом разведывательной информации, поступавшей из указанных выше источников и служившей основой для подготовки «описаний военно-морской стратегической обстановки», которые затем передавались в оперативные части штаба для разработки планов военных действий на морях и океанах.

В нашу непосредственную задачу не входит детальное рассмотрение комплекса проблем совершенствования российской военной разведки после дальневосточной кампании 1904–1905 гг. Но даже краткий обзор изменений, затронувших ее на протяжении последнего десятилетия существования империи, свидетельствует о реальном превращении разведывательной службы в важнейший самостоятельный институт вооруженных сил страны.

Послесловие

Борьба военной разведки России против Японии, начавшаяся за несколько лет до орудийных залпов в гавани Порт-Артура и на сопках Маньчжурии, не прекратилась с подписанием мира в Портсмуте. Однако ее формы и методы претерпели значительные изменения.

«…Военные действия в Маньчжурии, – справедливо отмечал К. Г. Э. Маннергейм, – гораздо ярче, чем все предыдущие военные столкновения, показали: война – дело не только армии, это удел всей нации. Если посмотреть именно с этой точки зрения, то японцы продемонстрировали всему миру блестящую картину единомыслия и жертвенности»[528].

Можно без преувеличения сказать, что Русско-японская война явилась главным стимулом для завершения процесса формирования военно-разведывательной службы как самостоятельной структуры в составе вооруженных сил России. Иначе говоря, без трагических событий начала XX века на ее дальневосточных рубежах процесс осознания властной элитой значимости функционирования военной разведки в качестве базового компонента обеспечения безопасности государства в эпоху широкомасштабных войн индустриального типа затянулся бы на гораздо более длительный период. При этом подчеркнем, что русско-японский конфликт наглядно продемонстрировал ошибочность представлений, бытовавших ранее в военной среде, о необходимости проведения активных разведывательных мероприятий только с началом боевых действий. Как подчеркивал один из участников описываемых событий, после войны большинство высшего командного состава пришло к выводу:

«…Современная разведка есть особая отрасль науки, настолько осложнившаяся в силу военной тактики и стратегии, что она сама по себе должна составить предмет детального изучения и подготовки чисто научной»[529].

Оценивая эволюцию русской военной разведки за полтора года войны, можно сопоставить дилетантизм и экспромт начального периода с профессионализмом и планомерностью завершающих месяцев. Именно весной – летом 1905 г. были в значительной мере преодолены ведомственная разобщенность, хаотичность и импульсивность организации полного разведывательного цикла: от постановки конкретных задач до анализа полученных сведений с последующим информированием заинтересованных структур по вертикали и горизонтали.

Полтора года боев и походов дали возможность значительный опыт организации разведки на всех уровнях: стратегическом, тактическом и оперативном. Возникла методика сбора, фильтрации и перепроверки полученной информации о противнике. Впервые так широко была развернута агентурная сеть, составлены инструкции по работе с лазутчиками различного типа, созданы разведывательные центры по вербовке и обучению агентов на театре военных действий. К началу 1905 г. войска получили дополненные и исправленные топографические карты, составленные в масштабах, удобных для использования в походных условиях. Одновременно нашли, наконец, применение новые технические средства перехвата сообщений противника и наблюдения за его действиями: радиостанции, оптические приборы, прожекторы, воздушные шары, аэростаты и даже первые автомобили (в Порт-Артуре). Для скрытного занятия позиций и обеспечения маршрутов передвижения сухопутных подразделений стали употреблять камуфляж наряду со специальными маскировочными сетками и проволочными заграждениями. Военно-морские силы совершенствовали тактику минной войны в прибрежных акваториях и крейсерских рейдов на морских коммуникациях с целью перехвата военной контрабанды и отслеживания трафика боевых кораблей неприятеля.

В области стратегической разведки фактически была создана система сбора и перекрестного анализа информации, поступавшей не только от «дипломатов в погонах» – представителей военного и военно-морского министерств, но и от чиновников различных гражданских ведомств: иностранных дел, финансов, торговли и промышленности. Важную роль в этой системе играли иностранцы – подданные или граждане ведущих европейских государств. Как правило, прикрытием для их добровольного сотрудничества с русской военной разведкой служили научные изыскания, журналистика или коммерция.

Не случайно, анализируя степень эффективности стратегической разведки, генерал-лейтенант В. И. Харкевич в телеграмме на имя руководителя только что созданного Генерального штаба Ф. Ф. Палицына 24 октября (6 ноября) 1905 г. подчеркнул:

«В числе сведений, доставленных военными агентами, имелись ценные, в особенности полковника Огородникова; насколько сведения окупались, трудно сказать; самые ценные долговременные сведения о Японии давал посланник Павлов из Шанхая и статский советник Давыдов из Пекина»[530].

Данные, собранные военными атташе и гражданскими лицами непосредственно на театре войны, дополнялись сообщениями из столиц европейских государств, поступавшими в Главный штаб от аккредитованных там российских «дипломатов в погонах». Важную информацию о заказах и поставках вооружения противнику, поисках японцами источников финансирования их военных усилий, подготовка актов диверсий и саботажа на пути следования эскадры З. П. Рожественского к берегам Тихого океана предоставили в Петербург генерал-майор Н. С. Ермолов, полковники К. И. Вогак, В. Н. Шебеко, A. M. Алексеев, В. Х. Рооп, капитан 1-го ранга И. Ф. Бострем, капитаны 2-го ранга Г. А. Епанчин и А. А. Долгоруков. По мнению одного из руководителей британской военной разведки полковника Дж. Холдейна, наиболее эффективно на протяжении дальневосточного конфликта действовал военный атташе во Франции полковник В. П. Лазарев[531].

Также не следует упускать из виду то обстоятельство, что русской стратегической разведке удалось предотвратить переход Цинской