Биография моего блокнота - Михаил Николаевич Алексеев

Приехал он поздно и, когда шел по знакомому шоссе, почти не видел домов: они смутно темнели по обеим сторонам дороги. Запах смолы и свежей краски, который ночью бывает особенно терпким, заставлял трепетать ноздри. Этим запахом Алексей дышал все время с той поры, как поезд вырвался из ущелья в широкую долину, когда он пересек невидимую в ночи границу. Он, этот запах, придавал воздуху какой-то особенно здоровый аромат, и хотелось вбирать и вбирать в легкие побольше такого воздуха...

Спать Ворожнину в эту ночь почти не пришлось. Вскоре, хоть и был поздний час, сбежалась вся родня. Мать, вволю наплакавшись, теперь сидела в сторонке. Гордая и счастливая, положив маленькую седую голову на левую согнутую руку, она любовалась сыном издали — так он был для нее еще более прекрасен. Улыбка озаряла ее морщинистое лицо, выкупанные в слезах, глаза светились — теперь она казалась совсем молодой. Свет ее лица падал и на сына, и он тоже все время улыбался.

«Мама моя, старенькая!» Он хотел поговорить с ней, но прихромавший раньше всех сосед Тихон Федотыч Воропаев засыпал его вопросами:

— Нет, ты мне скажи, Алексей, верно я говорю, верно, а? Фронт у нас сейчас аль не фронт?.. Нет, ты скажи!.. ГРЭС немцы бомбили... А сейчас, вишь, над тобой какая лампа горит... А кто все это сделал? Мы, вот этими руками!..

Мать глядела на соседа с той ревнивой неприязнью, с которой смотрят все матери на людей, мешающих им любоваться сыновьями в первые минуты встречи. «Небось и утром мог прийти», — мысленно укоряла она соседа.

Гости разошлись далеко за полночь, и, приятно утомленный, Алексей быстро разделся и лег. Заснул он скоро, как могут засыпать только солдаты. Чтобы не было ему жарко, мать открыла окно. Свежий и здоровый запах краски и смолы, настоянный вишневым ароматом, вторгся в комнату, охладил ее. Засыпая, Алексей чему-то радостно улыбнулся. Мать, поправив на нем одеяло, тихо вышла, взволнованно счастливая. Она тоже легла, но заснуть так и не смогла.

Утром Алексея разбудил птичий гомон в вишневом палисаднике. Он увидел целую тучу серых пичужек, облепивших деревья, и, хохоча, закричал:

— Мама, скворцы вишню клюют!..

— Ах, нечистый бы вас забрал! — с притворным гневом старушка подбежала к окну. — Кши, кши, треклятые!..

Наскоро позавтракав, Ворожнин собрался в путь. Мать не стала ему перечить. По тому, как он вчера об этом говорил, она поняла, что нельзя отговаривать его: сердце матери всегда удивительно чутко.

До маленькой деревеньки, возле которой находился старый блиндаж, было километров восемь. Алексею все время казалось, что идет он слишком медленно. На самой горе, откуда видно весь поселок, Ворожнин остановился. Он вспомнил, что тут стояла зенитная батарея, — он, бывало, часто проходил мимо нее, и зенитчики еще на него кричали, чтобы не демаскировал. Неподалеку валялся сбитый ими самолет. Сейчас ничего здесь не было, никаких признаков не осталось.

Дойдя до следующей балки, где одной разорвавшейся миной убило, помнится, трех человек, Ворожнин не увидел и там никаких следов от многочисленных штабных блиндажей. Сейчас здесь было все перепахано.

Но вот наконец и то место, о котором так долго думал лейтенант. Вот здесь, чуть левее, проходил противотанковый ров, а вот здесь... Алексей не увидел ни рва, ни своего блиндажа.

Впереди, насколько хватал глаз, волновалась высокая и густая пшеница. Ее золотое, горевшее на солнце море уходило далеко-далеко в дрожащее, ослепляющее взор марево.

«Вот оно как, — с грустью подумал лейтенант. — Тут уже ничего не осталось... Так скоро...»

Он вошел в ниву, раздвигая колосья, которые щекотали ему лицо, остановился там, где, по его расчетам, должен был находиться блиндаж. Пшеница тут была еще выше и гуще. Он постоял немного, набрал в руку жгут созревающей пшеницы и вышел на дорогу. У землемерного столба присел, глубоко задумался.

«Ты, Алеша, больше в окно гляди... Земля наша обновляется... Раны ее зарубцовываются...» — вспомнились ему слова пограничника.

И сам он имел четыре ранения, два из них — тяжелые. И все раны зажили, зарубцевались... На здоровом теле раны всегда заживают. И это хорошо! Моя земля! Быстро залечивают люди ее раны... Это замечательно!..

Алексей поднялся и направился в обратный путь.

На горе, где раньше стояли зенитки, а сейчас серебрились бахчи, он остановился. Утром поселок утопал в тумане. А сейчас туман рассеялся и поселок лежал перед ним как на ладони, купаясь в солнечном потоке. Тут и там белели новые, еще не покрашенные домики. Сердце Алексея забилось сильнее, когда он увидел памятник. Он возвышался над Волгой — строгий и величественный. Пятиконечная звезда венчала его, горела тем негасимым пламенем, которое всегда заставляет трепетно биться наши сердца.

ЖИЛИ ДВА ТОВАРИЩА...

Гвардии сержант Алексей Иванович Касатин демобилизовался и возвращался домой из далекой Австрии, где находился его полк. На одном полустанке Рязано-Уральской железной дороги произошла неожиданная задержка: разбушевавшаяся вьюга замела сугробами пути, и трое суток поезда не ходили.

Алексей устроился в домике начальника полустанка — гостеприимного усатого старика Силантия Гавриловича, который все эти три дня только и делал, что рассказывал Касатину о том, как над его полустанком «в сорок втором годе германец пролетал»...

И вот сейчас сержант смотрел в окно на хорохорившихся под крышею озябших воробьев, а Силантий журчал:

— Летит этакая бестия — крылья, как у демона, хвостище длинный, и за ним белая полоса тянется...

Ветер взвыл пуще прежнего, ударил в окна, сорвал с одной петли ставню и принялся злобно шаркать ею по рамам. Силантий выскочил на улицу и начал бороться с ветром, пытаясь поставить ставню на место. Ему это никак не удавалось. Алексей видел, как широченная черная сатиновая рубаха хозяина надулась парусом, а его длинные усищи из черных превратились в серые. Касатин вдруг вспомнил, что точно такой же случай произошел где-то в другом месте. Он стал напряженно припоминать, смутно чувствуя, что это было либо с ним самим, либо с его товарищем. И какая-то еще неосознанная тревога наполнила его сердце — что-то печальное связано с этим, еще неясным, событием. Алексей чувствовал, что сейчас он это припомнит и ему будет больно. И действительно, он вспомнил, и ему стало невыносимо тяжело...

Широко открытыми, неподвижными глазами смотрел он в окно, но уже не видел ни старика, все еще