Смерть в тылу - Александр Александрович Тамоников

— Я прогуляюсь, а вы, пани Кароль, — наконец повернулся Шубин к торговке, — пока присмотритесь, понаблюдайте. Может, где увидите Сколова. А как увидите, то мне дайте знать.

— Как же я вам знать дам, если вы уйдете? — схватила Глеба за рукав Катажина. — Да и боюсь я одна оставаться. А ну как придет этот Сколов и убьет меня. Не уходите, пан… Не помню вашего имени. Не оставляйте меня одну.

— Я рядом буду, — ответил Глеб, похлопывая по руке пани Кароль. — Не переживайте, я за вами присмотрю. А вы, как его разглядите, то зонтик ваш, что вы сейчас сложили, раскройте. Я и пойму, в чем дело…

— Так если дождь пойдет, то я его и так открою, — умоляющим взглядом посмотрела она на Шубина. — А вдруг этот бес сегодня и вовсе не появится, что же, мне мокнуть, что ли?

— Появится, — заверил Шубин и, посмотрев на небо, добавил уже тише: — А тучки-то рассеиваются. Не прав я был насчет дождя.

— Что? — наклонилась к нему Кароль.

— Не будет, говорю, дождя.

Едва Глеб отошел от прилавка Кароль, как к нему подошел старшина Иванихин, которого Шубин поначалу и не узнал в гражданской одежде.

— Ты один, что ли? — поинтересовался Глеб, оглядываясь и стараясь не потерять из вида подозрительного поляка в пальто.

— Тарас Бык со мной. Вон он стоит возле торговки с семечками. — Иванихин кивком указал он Глебу на переодетого под городского поляка Тараса.

— Тогда вот что. Пойди к нему и скажи, чтобы присмотрел вон за тем типом в сером пальто. — Глеб показал старшине, за кем нужно было следить. — Только так, чтобы тот не догадался, что за ним кто-то наблюдает. Ты же выбери для себя удобное место, чтобы тебе виден был прилавок вон той красивой пани, — указал он на Кароль. — И не спускай с нее глаз. Замечай, кто к ней подходит, долго ли стоит возле нее, а главное — ее реакцию на этого человека. Понял? А если пани зонтик откроет, а дождя не будет, то сразу меня ищи на базаре и докладывай.

— Ага, ясно, — ответил Иванихин, и они с Шубиным разошлись.

Глеб начал прогуливаться вдоль торговых рядов и среди стоявших с лотками торговцев всякой всячиной. Не бесцельно, как могло показаться со стороны, а наблюдая за людьми и стараясь угадать, кто же из этой разномастной толпы городских и сельских жителей может быть связан с абвером.

Солнце начало припекать, и костюм на Шубине немного подсох. Теперь Глеб в нем выглядел более респектабельно, чем получасом ранее, и на него стали обращать внимание многие торговцы. Особенно те, кто прибыл из деревни или из хуторов. Они, принимая его за состоятельного горожанина, хватали за рукава и полу пиджака и предлагали купить у них товар. Едва отбившись от одного продавца, Шубин тут же попадал в поле зрения другого, и все начиналось заново.

«Нехорошо это, что я привлекаю к себе внимание, — с досадой думал Шубин. — Черт меня дернул напялить этот костюм. Нет чтобы попросить Юдиту достать из старухиного сундука одежду отца. Но теперь уже поздно что-то менять… Хотя — долго я тут так бездельно не прохожу. Всех шпионов своим видом распугаю».

Тут Глебу пришла в голову одна мысль, и он начал осматриваться вокруг и ходить по рынку уже с определенной для себя целью. Этой целью оказался худой старик-старьевщик. Тот самый, у которого Шубин и Астафьев пару дней назад спрашивали дорогу до рынка. На телеге у деда была навалена горой старая латаная одежда и обувь. Глеб подошел к нему и спросил:

— Скажи, старый человек, нет ли у тебя какой одежды для меня?

Старик удивленно посмотрел на него и ответил:

— Нет у меня одежды для пана. У меня только старая и латаная одежда и старая обувь.

— Вот и хорошо. Мне главное, чтобы размер подходящий был. А я бы тебе в обмен свой костюм отдал. Что ты на это скажешь?

Такое неожиданное предложение и вовсе смутило и даже испугало старика, который почувствовал в столь щедром, но необычном предложении пана подвох. Но какой именно, он не мог понять, а потому и страшился, что его обманут. Шубин уже не знал, как его уговаривать, но тут к ним подошел парнишка, который оказался внуком старьевщика, и, выслушав предложение Глеба, вызвался помочь ему в сделке. Они вместе подобрали Глебу одежду. Договорившись, как произвести обмен, парнишка ушел, прихватив с собой облюбованный Глебом поношенный костюм. Через несколько минут за парнишкой последовал и Шубин. Переодевшись в одной из тупиковых улочек и отдав подростку свой костюм, Глеб вернулся обратно на рынок. Чтобы Иванихин его смог узнать, когда это понадобится, он прошел мимо него и едва заметным кивком дал знать, что в его гардеробе произошли изменения. И снова для Шубина потекли бесконечные минуты ожидания…

Сколов появился на рынке уже ближе к полудню. И хотя на этот раз по каким-то не известным никому причинам он изменил свою внешность (сбрил бороду, оставив только усы), Катажина узнала его сразу, как только увидела. Узнала, как она позже объясняла на допросе, по его взгляду — холодному и безжалостному. Он не стал подходить к пани Кароль, а просто стоял в стороне и какое-то время смотрел на нее издалека пристальным взглядом. И такой взгляд нельзя было не почувствовать.

— Я так испугалась, когда увидела, что он на меня смотрит, — позже рассказывала торговка, — что перестала соображать.

Как бы там ни было, но зонтик она трясущимися руками развернула и, мало что соображая со страха, стала собирать с прилавка вещи, собираясь поспешно уйти.

Иванихин не сразу нашел в толпе Глеба, и, когда сообщил ему о поведении Кароль, Шубин чуть ли не бегом направился к ее прилавку. И вовремя. Пани уже хваталась за свою сумку с вещами, чтобы ретироваться.

— Давайте я вам помогу, — схватился за ручки сумки и Глеб. — Куда вы так спешите, пани?

Кароль ойкнула от неожиданности, снова не признав Глеба, но потом, придя в себя, быстро-быстро заговорила:

— Убьет меня кат, вот вам крест, убьет. Так смотрел, что у меня сердце остановилось…

— Не суетитесь, — остановил женщину Шубин. — Сейчас вы мне его покажете, а потом вас до дому проводят. Как он выглядит и во что одет?

Кароль описала Шубину Сколова, и Глеб, передав ее сумку Иванихину, наказал ему проводить Катажину домой и там стеречь ее и никуда не выпускать, пока за ней не придет он, Шубин.

— И двери никому не