Ты идешь, Победа… Писатели – фронту! От Великой Отечественной до СВО. 1941–2025 - Коллектив авторов

За мою молчаливую дымку зари

И за наших детей яснооких,

Чтобы знали они, как поют глухари,

И росли на берёзовом соке.

Владимир Силкин

СВАДЕБНЫЕ ПЛАТЬЯ

Эти свадебные платья —

Как последний крик тоски:

Для мужей, отцов и братьев

Режут платья на куски.

Белый цвет зимой не виден,

Бьют врага мотострелки.

Наши жёны не в обиде,

Режут платья на куски.

В месиве огня и дыма

Места для спасенья нет,

Но промчится пуля мимо,

Не ударит в белый цвет.

Всё для фронта

Собираем и доски, и реечки —

Всё в окопах поможет им.

По копеечке, по копеечке

Собираем в тылу своим.

От сетей, что укроют во поле,

До окопных домашних свеч,

Чтобы наши и дальше топали,

Чтобы землю свою сберечь.

Письма детские, не лукавые,

Откровенные до конца.

Возвращайтесь домой со славою,

Берегите свои сердца.

Всё для фронта! Мы всем поделимся,

Мы последнее отдадим.

Ну, куда мы сегодня денемся,

Если вместе не победим!

Победят

Дождь грибной в начале лета.

В двух шагах от нас враги.

Вмяты в грудь бронежилеты,

Вмяты в землю сапоги.

Безутешно плачет птица,

Листья слёзы в каску льют.

В самый раз перекреститься,

Может быть, и не убьют.

Не за тем я столько топал

И лежал в госпиталях,

Чтобы прятаться в окопах

И лежать в ржаных полях.

Тишина. Рассвет. Посадка.

Ждущий цели автомат.

И со мною два десятка

Повидавших всё ребят.

Нипочём ребятам этим,

Знают, что их ждёт сейчас:

Чтобы вечно жить на свете,

Надо выполнить приказ.

Мамино письмо

…А много писем и не надо.

Одно в кармане – на груди.

Оно, как высшая награда

И свет победный впереди.

И эта искренняя ноша

Тебя возносит в облака.

И ты один такой хороший

На всю страну, на все войска.

Конечно, ты не веришь в это!

Но мама в чём-то и права!

И столько радости и света

Вместили все её слова!

Николай Иванов

В чистый четверг (глава из повести)

1.

Березки при первом же порыве ветра из девиц-скромниц – очи долу, юбки в пол, – охотно растрепали зелёные космы, задрали подолы выше колен. Жди дождя для дураков – мелкого, никчемного, но, если не принять во внимание и не укрыться, через полчаса промокнешь до самой малой косточки.

– Где мухобойка? – стуча ладонью по штакетнику, а может, просто опираясь на ограду палисадника, торопилась и спрятаться от непогоды, и проучить внучку баба Клава. В молодости дородная, к шестому десятку ей надоело удерживать размеры и теперь расплачивалась тем, что приехавшая из Москвы Оксанка увёртывалась от неё, даже не отбегая дальше вытянутой руки. – Я спрашиваю, где мухобойка?

– Ну-у-у, бабуля…

– Еще раз накрасишь губы, прихлопну, как муху.

Мухобойка, сотворённая ещё мужем из куска резины и палки от сломавшейся швабры, дожидалась хозяйку на крыльце. Там же вязала на спицах мать самой Клавдии, наверняка в своё время столь же бдительно берегущая собственную дочку. Бабка за мамку, мамка за внучку… Сказка про репку, пусть и на иной лад, но не кончается в семьях, где растут девочки.

– Так военные, – попыталась оправдаться Оксана, укрывшись за спиной у прабабки, монотонно тащившей спицами нить из коричневого клубка в миске. Для идиллии не хватало только котёнка, играющего с клубком.

– А ты думаешь, от них потом не живые, а оловянные солдатики получаются? – Баба Клава наконец сумела замахнуться. Внучка стояла далеко, и чтобы не пропадал даром замах, похлопала себя круглой резинкой по спине. – Возьми тряпку, подотри пол, – указала на разбившиеся вдребезги белые звёздочки под ласточкиным гнездом, прилепившимся к потолку. – Каждый день одно и то же.

– Так надо сбить, и не будут гадить, – подучила Оксана отставшую от жизни бабулю.

– Цыц. Делай, что говорят. Вон инструмент на ограде, – кивнула на мешковину, которую пытался сбросить на землю со штакетника ветер. Но, видать, слабо отжали тряпку после стирки, плотно обвисла она на остроконечных деревянных штырях. Да и июньские ветра – они без дальних запасов, сил хватает только слегка размять себя. Даже дождик не спешил следовать народным приметам, хотя где-то за селом уже погромыхивало. – Гнёзда сбивают, когда птенцы не вывелись. Где раньше была?

– В Москве.

– Путина видела?

– Не.

– Тогда и не балаболь. За тряпку и работать!

– Соня… – попросила Оксана поддержку у прабабки. Зваться по имени в свои восемьдесят лет та заслужила именно с появлением на свет правнучки. – Скажи ей…

– Будете казаковать, на пару отправлю рвать траву для Зорьки.

Корову продали соседке Ирочке уже года три как, но Соня держала в памяти былые времена и с их добротными кисельными берегами, и с непрерывными деревенскими хлопотами. Зорька ведь тоже долгое время сворачивала с пастбища прямиком к родным воротам и недоумённо мычала, когда набрасывали на рога верёвку и уводили в соседний хлев.

– Партизаны заглянут, а молока кот наплакал. Не угостить, – объяснила Соня свою суровость.

Размяла плечи после долгого сидения, но так и замерла, словно прострелило спину: к дому подходили не партизаны, но два солдатика, о которых, скорее всего, и твердила внучка. Сняла очки – это вблизи на ощупь жила, но вдаль получалось глядеть ещё соколом. К дому точно шли военные. С оружием. Идущий первым издалека отдал честь, подмигнул Оксане и словно одарил её конфеткой – зарделась, счастливая от внимания и одновременно стыдясь тряпки в руках.

– Добрый день добрым людям, – только что не расшаркался в поклоне старший, заранее выгадывая дружелюбием личную выгоду. Уважительно представился: – Сержант Алексей Рябинин.

Повторяя внучку с тряпкой, Клава тоже убрала за спину руку с мухобойкой. Ох, не женщины вьют верёвки из мужиков, всё ровно наоборот. Вне зависимости от возраста.

Не хуже внучки Клава выпятила и губы. Оксанка хихикнула, демонстративно подняла отброшенную мухобойку и принялась постукивать ею по ладони, ожидая, за что можно будет наказать бабулю. Но красиво та подбила пальчиком прядку волос над бровями.