Ты идешь, Победа… Писатели – фронту! От Великой Отечественной до СВО. 1941–2025 - Коллектив авторов

что с тощей сумкой по Сенной

бредёт блокадница-старуха,

как символ Родины больной!

В старушке веры нет и силы,

дрожит, как верба у межи…

Страну и город заразили

болезнью праздности и лжи!

Моя ли в том вина слепая,

что посреди Сенной стоит,

награды праведных скупая,

в песцовой шкуре троглодит?!

Владимир Хомяков (Рязанская область, Сасово)

Призыв

(Героям рязанского десанта)

Нам Отечество наше,

словно Храм-на-Крови!..

Вспоминаю строку

позабытого гимна.

На защитную брань

нас, Господь, призови,

ведь не вся ещё Русь

померла и погибла.

Я не к смерти зову,

просто слышу набат —

это колокол яростный

рать собирает,

это лебеди-гуси,

сверкая, летят,

это сердце моё

от любви замирает.

Нам на радость она

и для битвы дана.

Нам любовь – это щит,

это меч одержимый.

Пусть навылет пронзит нас

земная вина,

но пред небом чисты

штурмовые дружины.

Рать бессонно течёт,

не видны берега.

Всколыхнулась хоругвь —

и сильнее забилась.

И взметнулась она,

заревая строка,

окрылила наш путь

и опять позабылась?..

Нет, воскресла она!

Но кручинится сад,

Тихо льётся печаль

святорусского поля.

Это снова уходит

рязанский десант

в беспощадное пламя

бессмертного боя!

Владимир Хомяков. Книга с посвящением сыну. Фото из архива А. Боброва.

Строй

Мы в строй защитный снова встали

назло унынью и вражде.

И в слове нашем отзвук стали

напоминаньем о вожде.

Победа русская, воскресни,

в набатный колокол звоня!

Мы в бой стремимся, но как в песне,

за нас уходят сыновья.

Во многим были мы неправы

и жили в суетной тщете.

Не оттого ль в наш век кровавый

мы их встречаем на щите?

Всё убыстряется вращенье

летящей к гибели Земли.

И от детей нам нет прощенья,

что мир для них не сберегли.

Когда же сгинет свистопляска

тех, кто жирует на войне,

и станет праведной развязка,

в святом рождённая огне?

Я верю: грянет голос медный

и воля Божья настаёт.

И мнится мне, что в бой победный

страна огромная встаёт!

Русский реквием

Жизнь свои распрямляет крыла

и плывёт над могилами павших.

И земля в ожиданье тепла,

и снега догорают на пашнях.

Мы оплачем своих сыновей

обагрённой строкою поэта.

И весну возвестит соловей.

А весна – это значит Победа.

Молчаливая долгая даль,

где недавно дымились воронки.

И отцовского сердца печаль,

а на сердце – слова похоронки.

Мы оплачем своих сыновей

обагрённой строкою поэта.

И весну возвестит соловей.

А весна – это значит Победа.

И, светло расправляя крыла,

жизнь плывёт над могилами павших.

И снега догорают дотла

на широких, на солнечных пашнях.

Мы оплачем своих сыновей

обагрённой строкою поэта.

И весну возвестит соловей.

А весна – это значит Победа!

Олег Рой

Из книги «Тени Донбасса. Маленькие истории большой войны»

Шапка командира

Сержант Иван Фролов сидел на броне своей боевой машины и чистил мандарин. Один мандарин в руке, еще два – в кармане. Угощение привезли волонтеры. Они регулярно доставляли на фронт посылки, которые для бойцов СВО собирала вся страна, – тут были и фрукты, и носки, и балаклавы, и детские рисунки, письма и много чего еще, такого важного на фронте, а один мальчик из Севастополя даже передал нашим ребятам конфеты из своего новогоднего подарка.

К БМП направлялся пацан. Обычный такой мальчишка лет десяти, не старше. Только очень грязный, будто долго топал через раскисшую земля, и это было странно – вокруг-то уже все просохло. Одет паренёк был небогато – турецкая курточка с капюшоном, откинутым назад, видавшие виды джинсы и ботинки такого древнего фасона, какой сам Ваня уже по возрасту не застал. Мальчик пристально смотрел на бойца.

Ваня засунул руку в карман куртки:

– Хочешь мандаринку?

Не дожидаясь ответа, бросил мальчугану фрукт. Тот поймал мандаринку на лету и спрятал в карман. А потом подал наконец голос:

– Спасибо. Я сестричке отнесу.

– Тогда держи ещё одну, – улыбнулся Ваня, спрыгивая с брони.

Тот отрицательно мотнул головой, но потом всё-таки взял гостинец. И снова заговорил:

– Дядя, а это у вас танк?

– БРМ-1К, – поправил сержант. И пояснил: – Боевая разведывательная машина. Танки – они побольше будут, и пушка у них солиднее.

– Я знаю, – кивнул паренёк. – Танки через нашу деревню проходили. Вражеские. С крестами.

– Давно? – насторожился Ваня.

– Недели две назад, – ответил паренёк. – Говорят, их здесь, под Крюковкой, наша арта накрыла.

– А ты сам не местный, что ли? – высунулся из люка командир разведгруппы Володя Спицын. Вообще-то в экипаже БРМ – шесть человек, но у них в наличии было пятеро: командира машины на днях ранило, и Володя временно совмещал – был и комгруппы, и командиром самой БРМ.

– Не, – покачал головой паренёк. – Из Авдеевки я. Как услышал, что наши выбили из Крюковки бандер, так и прибежал. Интересно!

– Из Авдеевки? – задумчиво нахмурился Володя. – Мы как раз к вам выдвигаемся. Нам сказали, село пустое, брошенное.

– Ну, не пустое, – возразил мальчуган. – Там мы живём с сестрой и бабушкой, а ещё Черныши, дед с бабкой, и Цыганчуки… – Внезапно он тоже нахмурился. – Только вам в село нельзя!

– Это почему? – удивился Володя.

Мальчишка сделал знак, чтобы боец наклонился, приподнялся на цыпочках и зашептал на ухо, словно их мог услышать кто-то посторонний:

– У села старая ферма есть. Бывшая племенная станция. При ней общежитие. Ну, как общежитие – развалины, ни окон, ни дверей. Там бандеры засели.