Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

Пришел приказ. Высокопоставленный чин, генерал ВСУ, приезжает с инспекцией на один из передовых КП. Его нужно было ликвидировать. Высший приоритет.

Операция была безумной. КП охранялся, как крепость. Но у меня был план. Я не пойду через периметр. Я проберусь через старые коммуникации, вентиляционные шахты, которые не были нанесены на современные карты, благо на Авдеевском направлении их много.

Это был путь в один конец. Шансов вернуться было мало. Я это понимал. Перед выходом я написал письмо. Матери. Короткое. «Мама, я жив. Я люблю тебя. Прости».

Я был тенью. Призраком. Я полз по узким, заваленным хламом тоннелям. Время потеряло смысл. Наконец, я нашел решетку, ведущую прямо в помещение КП. Комната с картами. Пустая. Я установил взрывчатку с магнитным креплением на несущую колонну. Таймер на три минуты. Я уже повернулся, чтобы уходить, когда дверь открылась.

Вошел он. Генерал. Невысокий, седой мужчина в чистой форме. Он увидел меня. Его глаза расширились от удивления, но не от страха. Он потянулся к кобуре.

Я выстрелил первым. Два раза в грудь. Он упал беззвучно. «Везет мне с генералами. И здесь, и в чеченскую», – подумал я.

Сирены завыли мгновенно. Я рванул назад, в свое подземелье. Преследователи были уже рядом. Пули свистели у головы. Я бежал, не чувствуя ног, слыша за спиной крики и топот. Я вырвался на поверхность уже на нашей территории, истекая кровью от раны в плечо, которую даже не почувствовал. И ввел в действие взрывное устройство, которое установил на входе.

Операция была успешной, пулю извлекли.

Но в ту ночь мне снился его взгляд. Удивленный. Почти что обиженный. Взгляд человека, который не ожидал, что смерть придет к нему в образе заросшего грязного дикаря из-под земли.

Меня отозвали с передовой. Направили в госпиталь. После взрыва гранаты есть проблемы со зрением. Я стою на перроне в Ростове, жду поезда в Москву. Я смотрю на свои руки. Они чистые. Но я вижу на них кровь. Я смотрю на свое отражение в стекле вагона. Там незнакомец. Глаза смотрят пусто и холодно. Глаза хищника.

Я еду домой. Но я понимаю – пути назад нет. Тот парень из Подмосковья умер. Его больше нет. Он растворился в донбасских туманах, остался висеть на колючей проволоке, истек кровью в грязных развалинах. Остался Ягуар. Существо войны. Профессионал, мастер своего дела. Машина для убийства. Для убийства врагов России.

Поезд трогается. Я закрываю глаза. И вижу не лица родных, а карту местности, координаты, прицельную сетку. Я слышу не голос матери, а шепот ветра в «зеленке» и сухой щелчок спускового крючка.

Ягуар на какой-то период возвращается в клетку мирной жизни. Но клетка не удержит зверя, который познал вкус крови и свободы охоты. Охоты на врага.

История Ягуара – это не история героя. Это история человека, принесенного в жертву военным событиям. Война – это не только физическое противостояние, это в первую очередь тотальное разрушение человеческой психики.

Ягуар больше не ассоциирует себя с тем человеком, которым был. Он создал новую личность – функциональную, эффективную, чтобы выжить. Возвращение к «нормальной» жизни для таких людей почти невозможно, так как некуда возвращаться.

Чтобы сохранить рассудок, Ягуар вынужден мыслить категориями ремесла. Враг – не человек, а «цель». Убийство – не моральный выбор, а «работа». Это психологический защитный механизм, но он имеет страшную цену: стирание грани между добром и злом, между жизнью и смертью. Хищнический инстинкт становится доминирующим.

Постоянное напряжение, потери товарищей и необходимость убивать приводят к глубочайшему эмоциональному истощению. Чувства притупляются. Триумф, радость, горе – все замещается холодной пустотой и отстраненностью.

Герой задается вечными вопросами: кто мы? призраки? палачи? Воюю я за абстрактное «будущее», а вижу лишь тотальное разрушение и смерть в настоящем. Гибель товарищей порождает глубинное чувство вины: «Почему я жив, а он – нет?» Эта вина будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.

Как ни парадоксально, фронт становится единственной понятной и настоящей реальностью для Ягуара. Мирная жизнь кажется фальшивой, скучной, бессмысленной. Именно поэтому Ягуар стремится назад, на фронт. Там его предназначение, там его территория охоты.

Ягуар – сильный профессионал, разведчик, диверсант, мастер своего дела. Он – идеальный солдат в бесконечной «войне», которая пожирает своих детей, оставляя от них лишь тень с позывным и незаживающую рану в душе.

Но, благодаря таким бойцам, как Ягуар, мы одерживаем победы и приближаем конец специальной военной операции!

Тамбовский Волк – нам товарищ

Ученик. Первый вылет. Ночные тени. Стальные кони. Болотный дух. Игра в кошки-мышки. Осень под Краснодоном.

В одном из подразделений на Донбассе я познакомился с бойцом – оператором дрона. Времени было очень мало, и общались на ходу. Он был одним из операторов БПЛА. Я попросил очень быстро рассказать какой-нибудь рассказ о себе и из своей жизни на СВО

Меня зовут Волк. Это мой позывной. Пятьдесят четыре года, родом из Тамбова, поэтому и Волк. Я профессиональный военный. В моей жизни было две «войны». Первая – в Сирии, на базе Хмеймим. Тогда мы сопровождали колонны, вели разведку, были глазами и ушами для тех, кто на земле. В 2020-м я решил, что со стрельбой покончено. Ушел в отставку, думал, осяду на земле. Но в 2024-м, когда началось то, что теперь называется СВО, что-то внутри не позволило остаться в стороне. Законтрактовался через «Редут». Попал в Луганскую область, в «Оскол». Сначала чинил технику, возвращал к жизни железо, побитое в боях. А потом поступило предложение, от которого не смог отказаться – стать глазами. Стать оператором БПЛА.

Душный бункер пах пылью, пластиком и кофе. Передо мной горели экраны, в наушниках стоял ровный гул «Мавика». Я чувствовал себя старым псом, которого учат новым трюкам.

– Волк, не дрейфь, – раздался в наушниках спокойный, низкий голос. – Помни, ты не просто в игрушку играешь. Ты – призрак. Тебя не видно, не слышно, но ты видишь все.

Это был Бегемот. Один из тех самых инструкторов. Из «Вихря». Человек-гора, прошедший и Сирию, и Африку. Рядом, наклонившись над своим пультом, сидела худая, как жердь, девушка с позывным Акула. А у двери, прислонившись к косяку, курил Клен – спокойный и невозмутимый, как его лесной тезка.

– Помню, Бегемот, – буркнул я, выводя дрон в заданный квадрат. – Просто руки не те. Раньше руль держал, а теперь джойстик.

– Руль, джойстик – суть одна, – вступила Акула, не отрывая взгляда от экрана. – Ты ведешь. Только ответственность в сотни раз выше. Ошибся за рулем – разбился сам. Ошибся здесь…

Она не договорила, но я все понял.

Клен отряхнул пепел.

– В Сирии сопровождал? – спросил он.

– Сопровождал.

– Вот и сейчас сопровождаешь. Только наших ребят. С неба.

В его словах была простая, железная логика. Я глубоко вздохнул,