Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

Со мной была группа разведчиков – двое парней, позывные «Молот» и «Тишина». Мы устроили засаду. Заминировали дорогу перед поворотом, спрятались в кювете. Ночь была туманной, видимость – не больше пятидесяти метров.

В 22: 40 появились огни его внедорожника. Он ехал без сопровождения – самоуверенность, которая их часто губит. Раздался глухой выстрел, переднее колесо взорвалось. Машина резко клюнула носом и замерла. Мы рванули из темноты, как призраки. Я выдернул дверцу. Водитель, молодой солдат, с перекошенным от ужаса лицом, потянулся за автоматом. У меня не было выбора. Выстрел в упор. Короткая очередь. Майор на пассажирском сиденье был в шоке. Он не сопротивлялся. Тишина вколол ему успокоительное, мы заклеили ему рот, надели мешок на голову и потащили в «зеленку».

Это был не бой. Это был хирургический удар. Быстро, жестоко, без лишнего шума. Но когда мы уже были в относительной безопасности, я оглянулся на темный силуэт машины и тело водителя. Ему было лет двадцать. Его глаза были широко открыты, в них застыл немой вопрос. Он был не целью. Он был помехой. Был солдатом ВСУ. Но почему-то именно его лицо я запомнил лучше, чем перекошенное от страха лицо майора.

Диверсия. Подрыв склада боеприпасов. Координаты были получены от нашего «языка». Объект хорошо охранялся, подступы заминированы. Мы шли ночью, используя старые дренажные трубы. Вонь была невыносимой, мы ползли по колено в ледяной жиже. Но это был единственный путь. Выбравшись на поверхность в сотне метров от цели, мы залегли. Склад был огорожен колючкой, по периметру – вышки с пулеметчиками.

Мы работали как часы. Молот пошел ставить «сюрпризы» на технику, припаркованную рядом. Я пополз к забору. Мои руки в темноте отыскали растяжки. Аккуратно, сантиметр за сантиметром я обезвреживал мины, расчищая путь для отхода. Сердце колотилось в груди, каждый щелчок замыкателя мог стать последним звуком в моей жизни.

Я заложил заряды в фундамент одного из ангаров. Пластит тихо шипел, принимая нужную форму. Мы отходили тем же путем, по трубам. Когда прогремел взрыв, мы были уже далеко.

Земля содрогнулась. Ночное небо озарилось сперва ослепительной белизной, а затем разлилось багровым заревом. Грохот был оглушительным. Вторичные детонации рвали ночь на части, разбрасывая искры и обломки.

Я смотрел на это огненное шоу без радости. Там горели не просто ящики со снарядами. Там горели чьи-то жизни, чьи-то шансы выжить завтра. Это был кошмар, созданный моими руками.

Были вылазки, которые заканчивались ничем. Долгие дни в засаде, в холоде и грязи, без результата. Цель не появлялась, погода срывала операцию, приказ отменяли в последний момент.

В один из таких дней я сидел в заброшенном доме на нейтралке. Туман был таким густым, что мир сузился до размеров комнаты. Сквозь разбитое окно доносились приглушенные звуки боя – отзвуки чужой войны.

Вдруг я услышал шаги. Медленные, осторожные. Не наши. Я прижался к стене, затаив дыхание. В тумане появилась фигура. Солдат ВСУ. Молодой парень, он шел, держа автомат наизготовку, его глаза были полны такого же страха, как и мои в первую вылазку еще в чеченскую кампанию. Он был в десяти метрах от меня. Я мог бы убить его. Один выстрел. Тихий. Никто бы не узнал.

Но я не выстрелил. Он прошел мимо, растворившись в тумане, так и не узнав, что смерть была от него в двух шагах.

Почему я не нажал на курок? Не из жалости. Может, из профессиональной гордости? Он не был моей целью. Убийство без цели – это не работа разведчика, это мясорубка. А я не мясник. Я – охотник.

В тот день я понял, что самое страшное на войне – не свист пуль, а тишина между ними, в которой ты остаешься наедине с самим собой.

Нас накрыли. Группа, с которой мы шли на задание, попала в засаду. Предательство? Случайность? Неважно. Старика ранило в ногу. Молот прикрывал отход, его автомат захлебнулся в последней очереди.

Мы отбивались, отходя к своим. Я тащил на себе Старика. Его кровь текла по моей спине, горячая и липкая. Он стонал сквозь стиснутые зубы:

– Оставь меня, Ягуар! Уходи один!

Я не ответил. Я просто шел. Стрелял на звук. Метал гранаты. Ягуар, загнанный в угол, отчаянно опасен и всегда настроен решительно.

Мы вышли к своим на рассвете. Оба изможденные, в грязи и крови. Молота мы ждали, но не дождались. Его тело так и не нашли.

Той ночью я не сомкнул глаз. Я смотрел на спящего Старика и думал о цене нашего ремесла. Каждый вычисленный КП, каждый уничтоженный офицер, каждый подорванный склад – все это оплачено кровью. Иногда чужой. Иногда – своей.

Я оставил на той тропе часть своей души. Кровавый след, который уже никогда не смоется.

Иногда мне кажется, что мы все уже мертвы. Мы, те, кто воюет в этом сером, разорванном надвое краю. Мы – призраки, блуждающие по руинам, оставшимся от мирной жизни. Я шел через покинутый детский сад. Игрушки валялись в грязи, на стене осыпавшийся рисунок – кривое солнце и зеленая трава. В другом мире, в моем подмосковном городке, сейчас дети рисуют такие же солнца.

Я сел на ржавые качели. Скрип железа был единственным звуком. Я закрыл глаза и попытался представить запах дома, вкус маминых котлет, смех друзей. Но вместо этого в ноздри бил знакомый запах гари, пыли и смерти.

Мы воюем за землю, но что мы оставим на этой земле? Мы – призраки, которые спорят из-за призрачного будущего.

Вставая с качелей, я заметил под обломками кирпича маленькую пластмассовую фигурку солдатика. Я поднял его. Он был грубо раскрашен в защитный цвет. Я положил его в карман. Талисман безумия.

Мы взяли еще одного «языка». Младшего лейтенанта, совсем мальчишку. Он дрожал, когда мы сняли с него мешок. Его глаза бегали по нашим лицам, ища хоть каплю жалости.

Его допрашивали. Он плакал, говорил о матери, о невесте. Он не хотел воевать. Его мобилизовали и бросили в этот ад.

Я смотрел на него и видел того самого парня из Подмосковья, каким я был когда-то. Такой же не понимающий, что он делает здесь, среди чужих ему людей, с оружием в руках.

Он был врагом. Его данные могли стоить жизней моих товарищей. Но в тот момент я увидел не врага. Я увидел жертву. Еще одного заложника этой жуткой бойни.

После допроса, пока его уводили, он посмотрел на меня. И в его взгляде я не увидел ненависти. Только облегчение и усталость. Как будто его взяли в плен не враги, а спасители от кошмара, в