Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

по входу. Посыпалась земля, погас свет. Осколки просвистели в воздухе. Клен, стоявший ближе всех ко входу, схватился за руку с тихим стоном.

Акула, не теряя ни секунды, схватила свой автомат.

– Волк, со мной! Поднимай второй дрон! Он свой не увел далеко! Оператор рядом!

Мы выскочили из заваленного бункера. Она – с пультом «Ланцета», я – с разведдроном. Адреналин заглушал все. Я поднял дрон и начал прочесывать лесополосу.

– Есть! Вижу его! Сидит на броне БРДМ, в пятистах метрах!

Акула тут же запустила свой «Ланцет». Это была дуэль вслепую. Мы не видели его дрон, он не видел нас. Только операторы, два невидимых противника, связанные смертоносным радиоэфиром.

Ее «Ланцет» был быстрее. Мы увидели на моем экране, как черная точка врезается в БРДМ. Взрыв. Жужжание в небе над нами прекратилось.

Мы победили в этой схватке. Но цена была ясна: наша уязвимость. Война дронов – это война без тыла.

Прошло несколько месяцев. Я смотрел на экран. Внизу проплывали желто-красные осенние леса, серые улицы прифронтовых поселков. Я вел дрон на очередную рутинную разведку. Но что-то было не так.

В объектив попал старый сад. Яблони, усыпанные плодами. Никто их не собирал. И среди этих деревьев я увидел мальчишку. Лет десяти. Он карабкался на дерево, рвал яблоко и тут же его ел. Мое сердце екнуло. Здесь, в двух километрах от передовой, где каждый метр может быть заминирован, где в любой момент может прилететь снаряд.

– Гром, внимание. Гражданский. Ребенок. В саду, координаты…

– Понял. Высылаем группу для эвакуации. Прикрой.

Я завис над садом, став для этого парнишки невидимым ангелом-хранителем. Следил за каждым его движением, прочесывал окрестности, пока не появилась наша БМП и бойцы не увели мальчика в безопасное место.

Он уходил, обернувшись, и помахал рукой в небо. Как будто чувствовал. Я отвел дрон и долго сидел, глядя в потолок бункера.

Фронт – это ад. Но даже в аду есть место для чего-то человеческого. Для яблока в руках ребенка. Для братства, которое сильнее страха. Для ответственности за тех, кто на земле.

Мне 54 года. Я старше многих здесь. Я видел две «войны». И я знаю точно: мы воюем не для «войны». Мы воюем для того, чтобы когда-нибудь эти сады снова стали безопасными, чтобы дети могли собирать в них яблоки, не оглядываясь на небо.

И пока это не случилось, я буду Волком. Матерым, седым волком, который с неба охраняет своих.

Выводы от автора

Волк – человек, прошедший через два разных фронта в одном теле. Сирия была «войной» профессиональной, почти «кабинетной» для оператора, где дистанция до противника измерялась километрами. СВО – совсем другое, не сравнимое с Сирией.

Его возраст – не недостаток, а преимущество. За ним – жизненный опыт, дающий главное в современной войне: устойчивость психики. Он не горяч, как двадцатилетний, он выдержан и методичен.

Война дронов – это война анонимной смерти, где пилот не видит глаз жертвы, но ощущает ответственность с удесятеренной силой.

Фронт для Волка – не романтика, а тяжелая, грязная работа, которую кто-то должен делать. И он нашел в себе силы не ожесточиться до конца, сохранив в душе островок человечности, который и позволяет ему оставаться не просто бойцом, но и Человеком.

Шило из Курска

Мальчик из Ольговки. Гром среди ясного неба. Фронт в гостиной и позывной «Шило». Карта для штурма и передовая. Удар в сердце Ольговки. Герой не в форме.

В конце августа 2025 года я выехал из зоны СВО в Ростовскую область и поселился в гостинице на несколько дней. В соседнем номере гостевала компания из трех человек. Как выяснилось позже, они были из Курска. Мы вечером, разговорились за чаем, и соседка Людмила Николаевна рассказала мне историю про парня из Курска, который погиб при тех трагических событиях, которые происходили в Курской области.

Эта история сплетена из живых воспоминаний, материнской любви и невыносимой боли утраты. Это рассказ о светлом парне из Курска, для которого слова «Родина», «долг» и «человечность» не были пустым звуком. Он не носил погон, не имел воинского звания, но его подвиг, растянувшийся на долгие восемь месяцев, достоин вечной памяти. Это взгляд на него глазами самого близкого человека – его матери. И через ее боль мы видим не просто сына, а героя, гражданина и настоящего человека.

Рассказ о волонтере Мише с позывным «Шило»

Елена Михайловна сидела на кухне, перебирая старые фотографии. Вот он, ее Мишутка, сорванец с початком кукурузы в руках, загорелый дочерна. Курская область, Кореневский район, село Ольговка. Здесь, в краю бескрайних полей и тихих речушек, прошли его лучшие детские годы. Он рос здесь, летом у дедушек с бабушками, впитывая запах свежего сена и вкус парного молока. «Рос весёлым, добрым, шустрым, любознательным мальчишкой», – с теплотой подумала она. Он мог часами разбирать старый радиоприемник, чтобы понять, как он работает, а через минуту уже носиться с деревенскими ребятами по окрестным лугам. Он был спортсмен, душа компании.

После окончания техникума, где он стал специалистом по компьютерным сетям, он неожиданно пошел учиться на факультет психологии. «Хочу понимать людей», – говорил он. А в 2024-м подал документы на физкультурный. «Мама, – смеялся он в телефонную трубку, – я же разносторонний! Мне все интересно!»

Она улыбалась, глядя на его студенческие билеты. Он и правда мог вникнуть в любую тему. А его юмор… Он был их семейным спасательным кругом. В самые трудные минуты он мог бросить одну-единственную, но такую смешную фразу, что хмурые тучи над головой рассеивались. «Мам, хватит хмуриться, а то морщины будут, как у шарпея», – говорил он, и она не могла сдержать смеха.

Теперь эти фотографии и воспоминания были ее главным богатством. И самым большим горем.

Август 2024-го обрушился на Курск, как ураган. Войска ВСУ пересекли границу. Новости лились сплошным потоком ужаса: заняты приграничные села, бои под Суджей. В квартире Елены Михайловны царила тихая паника. Они звонили родственникам в Ольговку и Кременное, но связь то пропадала, то была прерывистой.

Миша в те дни ходил мрачный, сосредоточенный. Он постоянно смотрел карты, читал сводки в телеграм-каналах.

– Мама, нельзя сидеть сложа руки, – сказал он как-то вечером, глядя в окно. – Там наши люди, старики. Их нужно вывозить.

Он не спрашивал разрешения. Он действовал. Седьмого августа он позвонил ей уже из машины.

– Выехали с ребятами. Будем вывозить людей из приграничья. Не волнуйся.

Голос его был спокоен, но она, мать, слышала в нем сталь. «Не волнуйся»… Как она могла не волноваться? Эта ночь стала для нее вечностью. Она не сомкнула глаз, представляя, как его машина с чужими стариками и детьми на заднем сиденье пробивается по темным дорогам, на которые уже падает тень войны.

Позже она узнала, что в ту же ночь,