Слова на гильзе - Олег Георгиевич Холщевников

Я делала все, что могла. Ставила палатки, носила бревна, помогала на кухне. А когда пришел мой контракт – с 1 марта 2024 года, я встала в свой настоящий строй. Как медик.

Направили на полигон. Приехала сюда второго февраля. Моя война обрела конкретные очертания: медпункт, носилки, аптечки, и снова – столовская кухня, где я пеку пирожки для мальчишек, которые могли бы быть моими сыновьями.

Здесь, на полигоне, я нашла еще одно подтверждение. Случайная встреча, машина из Луганского корпуса, женщина-доброволец. Я, по привычке, всем показываю фото Димы. И она сказала: «Я видела списки. Там есть твой. И еще ребята».

Она назвала имена. Романов Антон, Редин Алексей, Тумаков Артём. И мой Дима. Их было пятеро. Один, Карлитин Александр, погиб еще в январе. А эти четверо – в плену.

Я нашла мать Тумакова Артема. Она сказала, что им уже прислали деньги, признали сына погибшим. Они поверили. А я нет. Мы с невестой Димы отказались подписывать эти бумаги. Мы верили.

Диме 41. Он по профессии сварщик. Говорят, что пленных, у кого есть нужная профессия, заставляют работать. Может, он где-то там, в неволе, варит какие-то конструкции. Эта мысль и терзает, и успокаивает. С одной стороны, это рабский труд. С другой – если он нужен, его кормят, у него есть шанс дождаться обмена.

Я знаю, что он в списках. Я обращалась ко всем. Все в курсе. Все говорят: «Ждите. Формируются списки. Критерии зависят от той стороны». Ждать. Самое тяжелое дело на свете.

Сегодня я дежурная по полигону. Обхожу посты, проверяю, все ли в порядке. Ночь тихая, только где-то далеко грохочет арта. Я смотрю на этих парней в касках, на их уставшие лица. Я их подкармливаю своими пирожками, оказываю им медицинскую помощь, выслушиваю. Для них я – Багира. Строгая, но справедливая. А для кого-то – просто тетя Таня, которая всегда найдет йод или бинт.

Я помогаю им, а они, сами того не зная, помогают мне. Их жизнь, их энергия, их потребность во мне не дают мне сломаться. Пока я нужна здесь, я сильна. Пока я сильна, я могу ждать. И искать.

Иногда ко мне приезжают журналисты. Спрашивают про позывной, про сына. Я рассказываю. Каждый раз, рассказывая, я как будто посылаю в эфир сигнал: «Дима, я здесь. Ты не один».

Один из них, Роман, спросил: «А вы не думали сдаться? Опустить руки?»

Я посмотрела на него и честно ответила: «Нет. Никогда. Потому что я его чувствую. Зов крови – это не метафора. Это реальность. Когда твоя плоть и кровь где-то в беде, ты это ощущаешь на физическом уровне. Как щемящую пустоту здесь, под ребрами. Она заполняется только тогда, когда он рядом».

Я обращалась к шаманам в Иркутском регионе. Они видят Диму живым. «Могила его пуста в шаманских видениях». Это еще одно подтверждение, что я его найду.

Я не знаю, когда это случится. Но я знаю, что случится. Потому что я – Багира. И я пришла за своим сыном.

История Татьяны «Багиры» – это не просто рассказ о материнском подвиге. Это глубокое психологическое исследование феномена «осмысленного выживания».

В критической ситуации Татьяна Викторовна совершила мощнейшую психологическую трансформацию.

Ее уверенность в том, что сын жив, основанная на «предчувствии» и аналогии с историей из роддома, – классический пример интуитивного, дорационального знания. В ситуации, когда все внешние факторы указывали на гибель, она избрала эту внутреннюю уверенность как единственную несокрушимую точку опоры. Эта вера стала ее психологическим щитом от разрушительной силы отчаяния и официальной бюрократической машины, предлагающей принять смерть сына как данность.

Ее нынешнее состояние – это классический пример «синдрома ожидания пропавшего». Она живет в состоянии перманентного стресса, но этот стресс мобилизован, а не разрушителен. Она научилась функционировать в этом пограничном состоянии между надеждой и отчаянием, сделав его своей новой нормой.

Психологический портрет Багиры – это портрет человека, который в условиях тотальной неопределенности и утраты нашел в себе ресурс не для того, чтобы выжить, а для того, чтобы «жить с целью». Ее история – это торжество интуиции над логикой, любви над смертью и личной воли над безликой судьбой. Она не ждет чуда. Она сама является этим чудом, действующей силой, которая это чудо приближает. Ее сила – в ее уязвимости, а ее стойкость – в ее безграничной любви.

В жизни бывают чудеса, бывает так, что надежда потеряна, а зря. Багира ждет и ищет своего сына.

Прошу всех, кто что-то узнает про сына Багиры, сообщите, пожалуйста, информацию через редакцию книги или газеты, в которых опубликован этот рассказ.

Данные сына Багиры – Серкин Дмитрий Андреевич, был мобилизован 22 октября 2022 года. 1439-й полк. Пропал 23 марта 2023 года в бою.

Позывной «Каптер»

Лесополка и голод. Шоколад за штурм. Тропа смерти и камикадзе. Долгий выход. Сигареты. Медбат.

В одном из госпиталей Подмосковья я познакомился с бойцом по имени Сергей с позывным «Каптер». Я попросил Сергея рассказать одну из своих историй.

Купянское направление. Не направление даже, а состояние. Состояние вечного холода, грязи и ожидания. Мы шли по этим проклятым лесополкам – узким коридорам жизни и смерти. Двенадцать человек. Цель – село с названием Круглековка, которое теперь звучало как насмешка. Круглековка, где не было ни еды, ни воды, ни покоя.

Заняли старые ангары, пахнущие ржавчиной и тоской. Среди искореженной техники времен, наверное, еще советских мы пытались устроить быт. Быта не получилось. Получилась яма. Командир наш, человек с потухшими глазами, лишь разводил руками: «Ждите. Подкрепление. Продовольствие».

Ждать можно, когда есть силы. А силы уходили с каждым часом. Паек кончился на вторые сутки. Страх начал пожирать людей изнутри быстрее голода. Ребята, вчера еще шутившие, теперь забивались в темные углы, боялись высунуться даже к колодцу, что виднелся в двухстах метрах. Над деревней постоянно кружили «птички» – беспилотники. Каждое движение – прострел.

Я смотрел на них и не выдержал.

– Если не поменяем подход, то сдохнем, как щенки, – сказал я больше себе, чем другим.

– А куда деваться, Каптер? – тихо ответил Сашка, парень из Вологды. – Там же…

– Там везде, – перебил я. – Но в разбитых домах может быть тушенка. Хоть что-то.

Я взял свой рюкзак и вылез из ангара. Спина холодела в ожидании удара. Первый дом был разворочен снарядом. Второй – сгоревший. В третьем, в подвале, нашел ящик с гречкой и три банки тушенки, которым, казалось, лет сто. Для меня это было сокровищем. Так началась моя «должность» – добытчик.

Каждый поход был русской рулеткой. Я запоминал тропы, воронки, укрытия. Через несколько дней к нам прибились четверо –