Германизация Украины - Эрик Стейнхарт

href="ch2-901.xhtml#id862">[901], переписка с родственниками в Германии[902] и шпионаж в пользу фашистов[903] входили в число наиболее частых обвинений, по которым советские органы задерживали предполагаемых будущих участников «Зельбстшутц». В результате некоторые из них провели месяцы и даже годы в заключении или ссылке[904].

Хотя ополченцы из районного подразделения XI пострадали от действий репрессивного аппарата в полной мере, они все же оказались в числе «счастливчиков». В отличие от многих их друзей и родственников, им удалось избежать депортации вглубь Советского Союза. По немецким оценкам военного времени, к осени 1941 года советские власти депортировали около 17 % всего фольксдойче-населения Транснистрии, при этом доля мужчин – глав семейств среди высланных была особенно высокой[905]. Демографическая пустота, оставленная после депортаций, постоянно напоминала местным этническим немцам о хрупкости их положения при советской власти.

Как представители группы, подозрительной с экономической и все более с этнической точки зрения, будущие участники «Зельбстшутц» были практически лишены возможностей для социального продвижения, которые предоставлялись другим жителям региона. Ограниченные возможности трудоустройства и низкий уровень призыва в армию демонстрируют дискриминацию фольксдойче со стороны Советского государства. Так, по свидетельствам, будущие ополченцы отмечали, что их социальное и этническое происхождение мешало карьерному росту. Йозеф Шмидт, немецкий учитель из Мюнхена и один из немногих обвиняемых, получивших высшее образование, учился в Ландау в сельскохозяйственном техникуме в 1930–1932 годах, а затем окончил четырехлетний курс по механизации сельского хозяйства в Одессе. В своей автобиографии, прилагаемой к заявлению на натурализацию в 1944 году, он писал, что после окончания учебы начал работать техником в Ландау, «но не смог остаться там надолго, потому что меня захотели снять с должности как элемент класса врагов… и мне пришлось уйти с работы»[906].

Лишь немногие подозреваемые участники «Зельбстшутц» служили в Красной армии. Среди тех, чьи досье сохранились в архивах, только 7 % имели военный опыт в рядах Рабоче-Крестьянской Красной армии в 1920–1930-х годах. Безусловно, некоторые из них действительно прошли службу – например, Иоганн Фетт, фольксдойче из Михайловки, служил в Монголии в конце 1930-х и участвовал в войне с Финляндией в 1940 году[907]. Однако, судя по всему, на фоне растущей напряженности в отношениях с нацистской Германией советская армия постепенно отказывалась призывать фольксдойче, и все случаи военной службы приходятся, как правило, на период до 1935 года. Обозначенные до 1941 года как классовые, а затем и как национальные враги, будущие помощники Хартунга были исключены из советской системы.

Предыдущие пятнадцать лет советской власти стали катастрофой для подозреваемых участников «Зельбстшутц» из районного подразделения XI. Практически все они пострадали от коллективизации. Принадлежавшие ранее к привилегированному и зажиточному меньшинству, в конце 1920-х и 1930-х годов они столкнулись с советской перераспределительной политикой, которая не только обескровила их экономически, но и разрушила традиционный социальный уклад. Как и многие их соседи других национальностей, они страдали от недоедания и болезней, вызванных провальной сельскохозяйственной политикой. Более того, как социально, так и все более этнически подозрительные элементы, они практически не имели шансов интегрироваться в новую советскую систему. Подвергавшиеся постоянным преследованиям со стороны НКВД, лишенные карьерных перспектив и почти не призывавшиеся в армию, они были лишены именно тех возможностей для развития, которые советская власть предоставляла другим национальным меньшинствам. Подозреваемые участники «Зельбстшутц», как и фольксдойче региона в целом, были изгнанниками сталинской системы.

Посвящение в геноцид и социально-психологическое давление

Историки на протяжении десятилетий пытались понять, что мотивировало исполнителей массовых убийств[908]. Убедительно показано, что решения различных групп палачей формировались под влиянием разного набора факторов. В зависимости от конкретной группы убийц исследователи по-разному расставляют акценты в объяснении мотивации[909]. При этом обширная научная литература, посвященная мотивации участников холокоста, в меньшей степени касалась не-немцев. Хотя в центре внимания находились оккупационная политика[910] и выявление роли исполнителей из числа граждан бывшего СССР[911], мотивация этих местных убийц анализировалась сравнительно редко[912]. Исследование мотивации членов «Зельбстшутц» в Транснистрии позволяет расширить географические границы этого продуктивного научного направления.

Одним из аспектов, к которому обращаются исследователи, является влияние социально-психологических факторов, формировавших межличностные отношения внутри групп исполнителей холокоста и способствовавших совершению массовых убийств[913]. Анализ давления, испытанного ополченцами Хартунга во время первого участия в расстрелах, помогает лучше понять причины их вовлеченности в геноцид. Вместо того чтобы перечислять все социально-психологические механизмы, воздействовавшие на ополченцев, имеет смысл сосредоточиться на двух наиболее мощных факторах, определивших поведение членов «Зельбстшутц»: подчинение авторитету и давление, заставлявшее сохранять групповое единство. Сравнение немецких ополченцев из районного подразделения XI с реконструкцией Кристофера Браунинга, описавшего первую карательную акцию батальона резервной полиции 101 в Йозефове (Польша), наглядно показывает, как эти факторы действовали на подчиненных Хартунга в Транснистрии.

Ситуационные условия, заставлявшие повиноваться приказам об убийстве, были гораздо сильнее у ополченцев Хартунга во время их первого участия в расстрелах, чем у полицейских батальона 101 в Йозефове год спустя. Хотя Браунинг частично опирается на результаты классического эксперимента Стэнли Милгрэма как на возможное объяснение участия полицейских в холокосте, он указывает на два структурных расхождения между лабораторным экспериментом и массовыми расстрелами 1942 года[914]. Оба этих различия не применимы к ситуации с ополченцами Хартунга во время их первого геноцидного задания.

Во-первых, в то время как майор Вильгельм Трапп, командир батальона 101, позволял своим подчиненным отказаться от участия в расстрелах без наказания, Хартунг приказал всем своим ополченцам участвовать в стрельбе[915]. В отличие от полицейских, у членов «Зельбстшутц» из районного подразделения XI не было официально разрешенной возможности уклониться от участия. Во-вторых, в то время как многие бойцы Траппа отказывались стрелять, когда оставались без надзора, подчиненные Хартунга действовали под пристальным контролем своих немецких командиров, которые всячески подталкивали их продолжать убийства[916]. Таким образом, условия, в которых подразделение XI впервые привлекло ополченцев к массовым расстрелам, гораздо больше напоминали эксперимент Милгрэма, чем первая карательная операция батальона 101 в Йозефове.

Помимо структурных различий, биография ополченцев из районного подразделения XI формировала у них иное отношение к подчинению власти, отличное как от полицейских батальона 101, так и от американских участников эксперимента Милгрэма. Члены «Зельбстшутц», как правило, охотнее подчинялись приказам начальства, поскольку ясно осознавали опасность, связанную с прямым сопротивлением государственной власти. Этому их научили как советский, так и нацистский режимы. При советской власти местные немцы сначала стали «классовыми врагами», а затем – этнически подозрительным меньшинством. Эти события навсегда запечатлелись в памяти будущих ополченцев Хартунга и сделали