Германизация Украины - Эрик Стейнхарт

коммунисты, а как евреи. Однако в восприятии многих этнических немцев именно евреи ассоциировались с причастностью к советским репрессиям – представление, которое стало почвой для развития военного антисемитизма.

На первый взгляд связь между еврейским населением и советской властью, которую обозначали этнические немцы, напоминает формы «местного» антисемитизма, приведшие к погромам на западе Украины летом 1941 года[924]. Однако существуют два важных отличия. Во-первых, как уже говорилось в первой главе, до революции 1917 года в регионе наблюдались достаточно доброжелательные отношения между этническими немцами и евреями. Обе группы были меньшинствами, отличающимися по языку и культуре от основной массы населения, и имели схожий опыт: обе становились объектами насилия со стороны славянского большинства[925]. Нет убедительных доказательств того, что черноморские немцы участвовали в антисемитских погромах в конце XIX – начале XX века. Таким образом, они не были «историческими» антисемитами, которые потом стали антисоветчиками, – скорее наоборот: антисоветские настроения со временем привели их к ассоциации евреев с источником страданий.

Во-вторых, несмотря на убежденность в том, что отдельные евреи могли быть причастны к советскому аппарату, этнические немцы не начинали убийства евреев самостоятельно в первые дни после начала операции «Барбаросса». Хотя у них была возможность мстить своим еврейским соседям в период между уходом Красной армии и приходом немцев, нет свидетельств, что в это время происходили организованные акты насилия с их стороны. Вероятно, это связано с тем, что евреи воспринимались не как коллективный враг, а как конкретные личности, связанные с властью. Так как многие из этих людей к тому времени уже покинули регион вместе с отступающей армией, цели для мести отсутствовали[926]. Такое персонализированное, а не обобщенное восприятие еврейской вины помогает объяснить, почему этнические немцы доносили только на отдельных евреев, а других, с кем были ближе связаны, могли скрывать от СС даже в 1942 году. Таким образом, восприятие евреев в Транснистрии было более тонким, чем в других регионах Украины, что частично объясняет меньшую степень насилия на начальном этапе оккупации.

Антисемитизма как такового оказалось недостаточно, чтобы побудить этнических немцев к насилию сразу после смены власти или даже спустя месяцы, когда зондеркоманда R впервые начала мобилизацию для участия в массовых расстрелах. Тем не менее он стал прочной основой, на которой нацистская пропаганда вскоре выстроила свою систему убеждения. Но даже до того, как машина пропаганды развернулась в полную силу, у этнических немцев появился еще один стимул – ограбление.

Роль материального интереса в холокосте остается сравнительно слабоизученной. Это связано с рядом причин. Во-первых, поскольку значительная часть исследований концентрировалась на немецких исполнителях, логично, что акцент делался на таких причинах, как идеологический антисемитизм. Только недавно, по мере углубления изучения этих факторов, историки – в том числе Гёц Али, Мартин Дин и Ян Гросс – начали подробнее исследовать практику грабежа еврейской собственности[927]. Во-вторых, ученые избегали излишней материальной трактовки холокоста, опасаясь непреднамеренного подтверждения антисемитского мифа о «богатых евреях». Однако полное игнорирование экономического фактора упускает важный аспект холокоста на территории Восточной Европы и СССР.

В то время как на Западе, в Центральной и Восточно-Центральной Европе грабеж и убийства часто происходили в разное время, в Восточной Европе и Советском Союзе они почти всегда шли рука об руку. Более того, бедность сельских жителей этих регионов делала материальные стимулы гораздо более значимыми, чем для немецких исполнителей. Немецкие участники холокоста в оккупированной Польше редко убивали ради наживы. Зато для крестьян из советской глубинки возможность получить дефицитные вещи после расстрелов являлась весомым побудительным мотивом для участия в геноциде.

Члены «Зельбстшутц» в Транснистрии были исключительными лишь в той степени, в какой немецкие власти поощряли их алчность. Исследования материальных аспектов холокоста в Советском Союзе показывают, что местные жители нередко грабили евреев с минимальным участием или даже без какого-либо участия немецких сил безопасности, наблюдавших за расстрелами или поощрявших их проведение[928]. Более того, немецкие каратели осуждали своих союзников – особенно румын – за кражу имущества убитых. Зондеркоманда R не только терпимо относилась к грабежам со стороны местных, но и активно способствовала им. Ограбление стало отличительной чертой действий ополченцев и даже определяло, как зондеркоманда R организовывала массовые расстрелы.

У этого подхода было две причины. Во-первых, состав самой зондеркоманды отличался исключительной жадностью даже по меркам Третьего рейха. Коррупция исходила от самого ее руководства, тому пример – ограбление Музея западной цивилизации в Одессе, совершенное Зибертом в октябре 1941 года[929]. Хоффмайер и Зиберт делились трофеями с немецкими подчиненными, которые с готовностью принимали эти награбленные богатства. Врач-стоматолог, прикрепленный к зондеркоманде, по ее указанию переплавлял изъятое у евреев зубное золото для использования в своей практике. Несмотря на происхождение металла, многие члены подразделения спокойно использовали его для ремонта собственных зубов. Слабый контроль, который зондеркоманда R осуществляла над своими районными командирами в сельской Транснистрии, позволял особенно жадным из них, таким как Хартунг, присваивать еврейское имущество в личных целях. Алчность стала частью институциональной культуры зондеркоманды R.

Во-вторых, в зимние месяцы 1941–1942 годов зондеркоманда R нуждалась в еврейской собственности, чтобы утвердить материальное превосходство этнических немцев в Транснистрии. Передача им коллективных хозяйств и другой сельскохозяйственной инфраструктуры обеспечила им привилегированное положение в социальной иерархии, но не решила острого дефицита потребительских товаров. Хотя имущество, изъятое у евреев, не могло искоренить бедность среди фольксдойче, оно было первым шагом в процессе, кульминацией которого стало перемещение собственности убитых евреев из лагерей уничтожения в оккупированной Польше в Транснистрию. Сочетание борьбы с эпидемией и возможности материальной наживы для местных фольксдойче оказалось настолько соблазнительным, что командиры игнорировали опасность того, что передача еврейской одежды могла, напротив, спровоцировать вспышку болезни, которую якобы пытались предотвратить убийствами.

Когда у ополченцев, подчиненных Фольксдойче Миттельштелле, сформировалось понимание того, что имущество евреев доступно для захвата, воровство стало мощным стимулом к убийству. Участие в расстрелах давало возможность завладеть лучшей одеждой и личными вещами. Поскольку депортированные евреи из Бессарабии, Северной Буковины и Одессы зачастую были богаче своих убийц, этот мотив оказался особенно действенным.

Однако одежда – лишь один (и, вероятно, наименее значимый) из множества материальных стимулов, которые зондеркоманда R предлагала фольксдойче. Членство в «расовом сообществе» нацистов сулило еще более значительные привилегии. В Транснистрии зондеркоманда R обеспечивала воплощение демографических устремлений Третьего рейха, создавая для фольксдойче господствующее социально-экономическое положение. Хотя эта программа оставалась в зачаточном состоянии до второй половины 1942 года, ее очертания уже начали проясняться. Так, осенью 1941 года Хартунг перераспределил ранее общее имущество, наглядно продемонстрировав местным фольксдойче планы