Германизация Украины - Эрик Стейнхарт

Местные этнические немцы нередко уклонялись от сотрудничества с властями. Один из самых популярных способов – бегство в другое немецкое поселение[917]. Однако прямое противостояние власти, как они знали из личного опыта, почти всегда заканчивалось катастрофой.

Жестокость немецкой администрации в немецких поселениях Транснистрии лишь подкрепила это представление. Карательные действия айнзацгруппы D и продолжающаяся кампания зондеркоманды R против подозреваемых в расовой или политической неблагонадежности показали местным этническим немцам, что жертвами нацистского террора могут стать и они сами – как за предполагаемое еврейское происхождение, так и за поведение. И хотя в первые месяцы оккупации немецкое насилие сосредоточилось в крупных поселениях, где действовали айнзацгруппа D и зондеркоманда R, жители меньших деревень, подчиненных районному подразделению XI, без сомнения, знали, что расправы происходили и в их округе. События предыдущих шести месяцев наглядно показали фольксдойче, до каких пределов могут доходить как советские, так и немецкие власти и к каким последствиям может привести сопротивление этим режимам.

Трудно сказать, насколько серьезными представлялись ополченцам Хартунга потенциальные наказания за отказ выполнять приказ об убийстве. Как давно отмечали исследователи, после войны многие обвиняемые немецкие преступники оправдывали свои действия тем, что якобы опасались смертной казни за отказ участвовать в холокосте. Однако, поскольку никто не смог доказать, что за невыполнение таких приказов действительно грозила смерть, историки справедливо считают эти заявления ложью[918]. Поэтому сложно всерьез воспринимать аналогичные объяснения, которые давали подозреваемые ополченцы и их родственники как западногерманским, так и советским следователям[919]. В одной из версий приказа Хартунга, предположительно, отданного перед первым расстрельным заданием, он якобы угрожал расстрелять тех, кто откажется участвовать[920]. Но поскольку не существует достоверных документов, подтверждающих, что зондеркоманда R действительно расстреливала фольксдойче за отказ убивать евреев, то несколько послевоенных свидетельств не могут считаться убедительным доказательством существования таких угроз. Тем не менее, учитывая общую жестокость немецкой оккупационной политики в регионе, вполне возможно, что местные фольксдойче воспринимали угрозу как подразумеваемую.

Если айнзацгруппа D и зондеркоманда R могли расстреливать этнических немцев за сотрудничество с советскими властями, а позже – за мелкие нарушения, то что бы они сделали с ополченцем, который осмелился бы ослушаться приказа начать массовое убийство евреев, преподнесенное как экстренная санитарная мера для предотвращения эпидемии? Даже если Хартунг и не озвучивал конкретных последствий отказа, вряд ли он – или кто-либо из других руководителей районных подразделений – отнесся бы к дезертирству столь же терпимо, как майор Трапп к своим полицейским. Хартунгу и не нужно было прибегать к прямым угрозам: ни жизненный опыт ополченцев, ни события последних месяцев не побуждали их проверять, насколько далеко он готов зайти. Будучи многократно подавленным и запуганным населением, испытавшим на себе и советское, и нацистское насилие, фольксдойче Южной Украины были гораздо более склонны к подчинению приказам убивать, чем их немецкие «коллеги».

Давление со стороны группы также играло важную роль в мобилизации ополченцев районного подразделения XI во время их первых расстрельных акций. Анализируя переживания полицейского батальона 101 при его первом участии в убийствах, Кристофер Браунинг справедливо заключает, что отказ от участия в расстрелах означал для его участников риск изоляции, отторжения и презрения – крайне неприятные перспективы в условиях сплоченного подразделения, находящегося за границей и окруженного враждебным населением[921]. Сравнимое, а возможно, и более сильное давление на конформность, вероятно, действовало и в рядах милиции Хартунга в декабре 1941 года.

Различие в составе обоих подразделений имело важные последствия для силы давления на их участников. В отличие от членов полицейского батальона 101, которым предстояло провести вместе лишь ограниченное время до конца войны, ополченцы Хартунга состояли в тесно переплетенных родственных и общинных связях, не зависящих от военных обстоятельств. Упрямство одного ополченца могло не только испортить репутацию его ближайших родственников в глазах рода или деревни, но и потенциально поставить под угрозу все сообщество в отношениях с немецкими властями. Члены этнической немецкой милиции были, по сути, неразрывно связаны с теми, кто мог стать их соучастниками. В таких условиях давление со стороны группы на участие в преступлениях было особенно сильным и трудно преодолимым.

Хотя исследования о мотивации исполнителей холокоста в Советском Союзе до сих пор редко учитывали влияние социальных психологических факторов на решения местных участников массовых убийств, пример «Зельбстшутц» из районного подразделения XI наглядно демонстрирует важность такого подхода. Он показывает, как конкретные исторические обстоятельства – социальная структура сообщества, этнические связи, постоянное присутствие угрозы со стороны власти – могли многократно усиливать давление на индивида и способствовать его вовлечению в геноцид.

Воровство, антисемитизм, социальный статус и продолжение массовых убийств

Анализ ключевых социально-психологических факторов, которые подвигли «Зельбстшутц» к участию в первых расстрельных акциях, помогает понять, почему местные жители, только недавно оказавшиеся под властью немцев, начали убивать. Однако по мере того, как убийства продолжались в 1942 году, к этим факторам добавились иные мотивации. Особенно возросло значение материальной выгоды и антисемитизма, которые стали тесно переплетены в Транснистрии, управляемой Фольксдойче Миттельштелле.

Отследить развитие и усиление антисемитизма в первые два года оккупации сложно. Источниками для реконструкции этого периода служат послевоенные допросы, проведенные следственными органами Западной Германии и Советского Союза, однако они слабо отражают как довоенные, так и военные проявления антисемитизма. Как уже отмечалось, допрашиваемые, осознавая, что их подозревают в военных преступлениях, и понимая, что открытые антисемитские высказывания были недопустимы в обеих странах, тщательно избегали подобных формулировок в своих показаниях.

Самым простым способом избежать обвинений для бывших этнических немцев было умолчание о довоенных контактах с евреями, тем самым создавая у следователей впечатление, будто такие контакты были минимальны. Хотя сравнительно немного послевоенных заявлений содержали упоминания о местных евреях, те, в которых они встречались, часто изображали евреев как агентов или ставленников советской власти. Бывшие жители Транснистрии описывали это по-разному. Одни указывали, что евреи занимали ключевые посты в местных парторганах и на колхозных должностях – то есть были теми самыми представителями власти, кто проводил политику СССР на местах[922]. Другие утверждали, что летом 1941 года советские власти якобы эвакуировали лояльных евреев заранее, еще до прихода немцев и румын[923]. Насколько эти представления соответствовали действительности, установить трудно. С учетом близости региона к Одессе, традиционно населенной евреями, можно предположить, что среди местных советских служащих действительно могло быть значительное число евреев. Возможно также, что многие евреи покинули регион по собственной инициативе, опасаясь за свою жизнь не как