Сиамский код - Александр Леонидов

классическим для фашизма способом: фабрикацией приграничного инцидента. Для имитации нападения французов на Сиам избрана приграничная деревня Аранья. Там будет симулирован бой, после чего, незамедлительно, переходят в наступление ударные кулаки, армии Бурапхи и Исана, которые двинутся, соответственно, на территорию Лаоса и Кампучии».

«Беркут – Кохинору:

– Помните, что от реализации этого плана зависит спасение России в грядущей мировой войне. Запрашивайте любые средства, необходимые вам для его продвижения!»

* * *

Небольшой городок Мэйхонсон в северо-западном углу Таиланда, сказал бы «медвежьем», но медведи там не водятся, тогда ещё ничем не знаменитый, стал эпицентром операции «Кувшин». Мне он и сейчас порою снится – хотя если отбросить мои личные переживания, то ничего особенного в нём нет. Мэйхонсон – хоть вроде и центр провинции, мне предстал очень тихим местечком, где единственная забава – базар.

Такой привычный тайский базар, сборный и разборный, составляемый поутру из «макаша», то есть тележек или переносных лотков, где тайцы размещают маленькую кухню или готовые блюда. Базар благоухал уже знакомо мне – терпкими фруктами и пряностями, сомтамом, пхаттаем, шашлычками и куриными ножками, жирными блинчиками-роти. Всё это кипит на развале, торгуется, а потом услышишь странноватый для русского уха пароль «кабан» – и моментально площадь пустеет, словно бы ты ходил среди призраков. Разгадка проста: слово «кабан» на тайском – означает «пошли домой». И торговцы, сказав его, растаскивают свои макаши под навесы жилищ.

Впрочем, даже и днём, и даже на рынке (то есть в оживлённейшем месте), в Мэйхонсоне было намного спокойнее, чем в Бангкоке, никто не кричал, не зазывал. Ощущалась сразу на въезде деревенская пастораль. Цены на всё – в два раза ниже столичных. А с приходом сумерек Мэйхонсон словно бы вымирал, и только его бесчисленные собаки выли в ночи, тоскливо, как будто бы оплакивая своих хозяев…

Я был в восприятии городских (по виду скорее деревенских) властей крупным королевским чиновником. И потому сполна тут пострадал от одной странной черты тайского гостеприимства: чем бы тебя ни угощали, что бы ты ни ел, целая толпа стоит над душой, следит за каждым твоим движением, напряжённо отслеживает каждый проглоченный кусок и спрашивает: вкусно ли это? Понравилось ли мне именно вот это? То есть не один раз, как у нормальных людей, и даже не по поводу каждого блюда, а по поводу всякого кусочка…

Я там немного похудел – как-то диковато есть в такой обстановке, хотя офицер связи Мали объяснила мне, что они очень стараются угодить…

Мэйхонсон, как центр операции, я выбирал в весьма почётной компании, а именно – в обществе самого сиамского фюрера, в четыре руки высчитав по карте, что городок находится в 20 верстах от северо-восточной бирманской границы.

– Хорошее место? – спросил Пибул задумчиво.

– Лучше не придумаешь. И для набора иррегулярных войск – самое подходящее!

– Фан Кло, мы столько лет и сил потратили, чтобы сделать нашего солдата и офицера на европейскую колодку, а теперь этот ваш странный план: набрать дикарей, чтобы бегали вблизи фронтов по джунглям. Вы уверены, что это полезно?

– В любом случае, ваше высокопревосходительство, хуже не будет.

Оформив поход нескольких эскадронов в Мейхонсон как «учебный рейд», я взял с собой в «ближнюю команду» самых надежных белоэмигрантов. Некоторых помнил ещё по 19 году, других по Германии: до чего же мир тесен! Тряхнул с пальца скупостью мужской слезы:

– Как же вы все постарели, черти!

– Да и ты, Александр Романович, не молодеешь!

В строю на меня весело и дружелюбно поглядывал Миша Беблонский.

– Ну, дай я тебя обниму! – сказал я, наплевав на все законы армейской иерархии и дисциплины. – Сколько лет, сколько зим!

– Александр Романович! Не думал уж, что на этом свете свидимся… Видимо, заговорённый ты!

– От заговорённого слышу!

И мы поскакали во главе длинной змеевидной кавалерийской колонны на запад – среди самых высоких в Таиланде гор и густых джунглей. Один алюминиевый бидон с бакинской нефтью я вез притороченным к собственному седлу. Второй – достался в багаж Мише Беблонскому.

Так мы и шли на рысях, наследниками Марко Поло, через самые глухие и малонаселенные районы Дальней Азии. Приличных дорог тут не водится – только тропы для вьючных животных. На ниточку этих троп, как бусины, нанизаны редкие деревни загадочных племен, живущих ещё в седой древности, почти в каменном веке, разбросанные в горных долинах, вдоль труднодоступной границы Сиама и Бирмы.

В этих краях больше всего завораживают взгляд и воображение их знаменитые водопады, которые, кажется, нарушают все законы гравитации и оптики. За эту чарующую красоту путник платит дорожными издержками: карабкаясь по скользким камням и склизким корням деревьев под противной моросью, которая то ли дождь, то ли рассеянные на всю округу брызги обезумевшей в прыжке со скалы реки…

В таких местах лучше понимаешь, как складывался и чем дышит буддизм – потому что молочные туманы бирманских гор всё видимое делают зыбким, а сколько-нибудь отдалённое – невидимым. Без опытных проводников рискуешь потерять здесь и пространство, и время, в неизвестно чём и неизвестно где.

Из мутной, курящейся над камнями, выползающей из всякого прогала зелёной безумной путаницы лиан, сыворотки выплывали нам навстречу то королевские каменные ступы по обочинам (ступа – один из священных буддийских символов), то худо ограждённые гряды цветной капусты, то высеченные из гранита серые, шершавые, местами как бы заплесневевшие лишайниками монументы слонов.

Пальмовые заросли распадков сменялись по мере подъёма тиковыми лесами, а на высоких перевалах вдруг ударял по носу давно забытый запах таёжной хвои: ели и кедры.

– Россией пахнет! – упоённо кричал мне Беблонский, молодцевато гарцуя в седле на кривой тропе, на которой категорически возбраняется джигитовка: прямых участков тут нет и 50 аршин. Люди со слабой психикой могут сойти здесь с ума: бесконечный серпантин, углы, углы, повороты, повороты, то ли ты едешь по кругу, то ли задом наперёд, то ли вообще в никуда…

Привычные, что в Сиаме не простынешь, – мы очень болезненно ощущали горский холод, кутались и как можно более плотно, с нервным натягом, заправляли штанины в сапоги. При этом конная езда по серпантинам – сама по себе далеко не удовольствие: кони боятся, сбиваются с шага, всадников в седле мотает из стороны в сторону, как бутон в проруби.

Непривычные к горным рейдам люди довольно быстро начали зеленеть от «морской болезни» в очень далёком от всякого моря краю. Включая и меня, увы! Улыбался изо всех сил, чтобы не показать готовности желудка с минуты на минуту вывернуть всё своё содержимое…

Когда