Сиамский код - Александр Леонидов

далеко и немыслимо далеко, как в страшном сне, сопливый, липко-трупный, мертворожденный Берлин вдруг напомнил нам с Аннушкой о себе сперва телеграммой, а потом и собственноличным визитом доброго знакомого, вновь, по старой памяти, настаивающего, что «русские должны помогать друг другу». Теодорих фон Редзет приехал «к нам на огонёк» в Бангкок за удачей – в романтическую для любого стяжателя страну «колониальных товаров».

Мы с Аней встречали Тедди на пирсе, посреди дощатых ящиков, «следивших» из щелей при перетаскивании зернистой крахмальной экспортной тапиокой. И среди огромных пузатых бочек с ананасами и деревянных поддонов, на которых ждала погрузки кладка брусков каучука, обёрнутых в листья каучуковых деревьев. И ещё, помню громоздившиеся до низких тропических небес грубо штемпелеванные по бортам джутовые мешки с особым сиамским кофе, всему миру известным как «сорт Black ivory».

Редзет, распахнув объятия, подчёркнуто-загорелый под белым до сияния, выбеленным экваториальным солнцем пробковым шлемом, сбежал к нам по скрипучим, прогибающимся сходням, а под ним колыхался радужный от масел и топлива, нестерпимо воняющий рыбой портовый прибой. Традиционно замусоренный порт то выбрасывал огрызки и корки чьих-то перекусов на галечный берег, то пенно слизывал обратно, покачать в себе…

– Что это за явление Юденича народу? – первым делом, и как у него издревле повелось – ёрнически, поинтересовался старый приятель по поводу моего «нового, но не нового» мундира.

Я подумал, что мундир мой помят, как на всех фотографиях генерала Юденича, по которым видно, что он спал, не раздеваясь.

Но фон Редзет имел в виду сам по себе золотопогонный штаб-мундир царско-белогвардейского фасона, про который моя Аня Халва говорила, брезгливо дёргая плечиком:

– Чувствую себя, как в штабе корниловского переворота!

Её это бесило и злило, Редзета же наоборот – умиляло и забавляло.

– Чуть свет – и я ваших ног! – ликовал он встрече. – Ваших, Анненька, свет мой, не твоих, Саша! Вот, прибыл к вам погостить, весь как есть, и всё моё вожу с собой!

– А как же твоя жена, Тедди? – спросил я сочувственно, потому что сколько её помнил – она всё время болела, и мне памятны даже не её болезни, а бесконечные хлопоты Тедди вокруг них.

– Генриетта скончалась… – ответил Редзет кратко и с энергичным зажимом переносицы щиплющим жестом своих куцапых пальцев. Сыграл, не очень правдоподобно, что не хотел заплакать…

– Извини, – покачал я головой, а про себя подумал, что, увы, учитывая известное мне о Генриетте, это закономерный финал. Жизнь сделала меня чёрствым к чужой беде.

А быстроногий рикша сделал так, что летний, парусиновый, ежеминутно утирающий испарину платком Тедди вскоре сел, сгорбившись, на крытой камышовым тентом террасе нашей виллы, закусывая, чем бог послал, и брюзжал, наконец-то найдя собеседников «старого формата общения», как он говорил.

– Всю свою жизнь… – заунывно, рассчитывая, видимо, на сочувствие, затянул старина Теодорих, расслабленно развалившись в плетеном кресле, отдыхая с долгой дороги, – начиная с гимназических соплей, я пытался исследовать жизнь, чтобы раскрыть тайную формулу обогащения человека! Я хотел понять, почему один из тысячи богат, а остальная тысяча – нет. Какие знания и способности нужны, чтобы стать этим тысячником… В итоге, Саша, Аннушка, могу вам сказать, нет никакой формулы, вот то единственное, что я понял! Невозможно написать учебник по богатству, как пишут учебники по куроводству, металлургии или рудному делу.

– Ну, теоретически, Тедди, – попытался я его взбодрить, – всегда полезно, если человек очень много знает, очень хорошо образован, в большом багаже всегда отыщешь что-то полезное для конкретной житейской ситуации…

– Чушь! – энергично отмахнулся он. – Наши с тобой знакомые, петербуржский высший свет, мало знали? Были плохо образованы?!

Я промолчал, с полуслова поняв, что он имеет в виду.

– С ними было славно поговорить на дачах о Канте, о Монтене, о поэтах-символистах, они по памяти цитировали целые страницы из политэкономии… Но, объективно говоря, они были Ничто и ушли в Никуда… Только одно и осталось от их барского высокоумия, что роскошь памяти разговоров о Шопенгауэре…

Теодорих намётанным глазом стяжателя оценил наше нынешнее с Аней Халвой гнёздышко – фонтаны и бассейн, белизну стен, утопающую в зелени и ярких пятнах цветов, подаренных от щедрот здешних джунглей. Потому он не очень активно рвался ехать в гостиницу, и я милосердно помог ему высказать скрытое, но одновременно с тем явное желание:

– Зачем тебе в отель, Тедди, здешние отели – клоповники, и клопы тропические, не наши, привычные! Оставайся у нас и живи, места тут всем хватит! У русских так принято…

– Она финка… – стрельнул жуликоватым взором Редзет в сторону Аннэ.

– Обещаю не выскакивать, когда не надо! – оконфузила она гостя на прекрасном русском языке и к тому же сугубо русской игрой слов.

Тедди на такое возражать было нечего, да уже и неудобно, и он остался посреди нашего сада, в котором самое северное растение, с трудом выносившее местную парилку и потому нуждавшееся в особом уходе, – было магнолией.

В Берлине Тедди, когда бывал у нас с Аней Халвой, – очень хвалил её кулинарные потуги, наслаждаясь «русским вкусом» жареной картошки на жаропышащей ещё сковороде, да с груздями. В Германии это ещё было возможно достать. Но не в Сиаме. Здесь Аня крутилась, как могла, подбирая аналоги, ведь ни картошки, ни груздей здесь днём с огнём не сыщешь. Потому-то картофельные ломтики заменил уже знакомый читателю жаренный на сковороде батат с китайскими древесными грибами шиитаке.

– Очень по-русски! – похвалил хозяйскую смётку Аннушки фон Редзет.

– Рада стараться, ваше высокоблагородие! – шутливо вытянулась она во фрунт, выпятив, на манер нацистских валькирий, вперёд аппетитные груди.

– Оставь, Аннушка! – утомлённым жестом прикрыл Тедди по-скандинавски выпуклые надбровные дуги ладонью. – Высокого во мне осталось мало, а благородного – ещё меньше…

И он – не иначе как с устатку – понёс какую-то ахинею, что одна из его целей – подлечиться чёрным перцем на его родине.

– Твоей, Теодорих?!

– Перца!

Оказывается, водители в Берлине в один голос говорили ему, что возят с собой баночку с чёрным перцем, и когда засыпают за рулём – нюхают его, возвращая органам чувств свежесть красок.

– Но в Берлине он сушёная консервированная дрянь, я могу вообразить себе, какова его исходная сила, с куста, так сказать! А мне нужно, Саша! Пока Генриетта была жива, я как-то держался, а теперь вот прыгнул в каюту и к вам с Анненькой, потому что, как схоронил благоверную свою – совсем потерял интерес к жизни… Думаю, чем чёрт не шутит, понюхаю чёрного перца с куста, живого, может, ещё не всё пропало?

– Потерять интерес к жизни – хуже всего! – кивнул я с большим пониманием