Сиамский код - Александр Леонидов

Интересно отметить, что наши «горькие» разговоры про перец шли под особый, «пузырьковый» сиамский чай, в который мы вместо привычного сахара добавляли тапиоковый жемчуг, вымоченный в сахарном сиропе, делающим его сладким и жевательным. Это такие полупрозрачные шарики, тайцы делают их из корня маниоки, и в просторечии зовут «бобами». Редзет грыз их вприкуску, как кусковой сахар (я заметил, что почти все русские в Сиаме так делают!), и, ничуть не смущаясь их приторной до тошноты сладости, продолжал пересказывать мифы о тайнах и волшебстве сиамского жгучего перца.

Про волшебные свойства этой пряности я слышал, что они преувеличены местными компрадорами, работающими с европейским оптом – тоже. Тем не менее, я повествовал о поднятой странной теме не только со знанием дела (недаром сороконожка чуть не убила меня!), но и с удовольствием. Меня как-то успокаивали такие мирные и кухонные разговоры посреди будней всепланетного апокалипсиса. Так Ной, наверное, в ковчеге, под шум океана и толчки бури, вспоминал кулинарные рецепты потерянной, ушедшей ко дну суши…

– В Сиаме, – вещал я, с виду беззаботный, как местные райские птички, – очень много сортов красного перца, травяного! Они тут всех оттенков цвета и вкуса – от чуть острого до огненно-невыносимого. Как-нибудь зайдём тут в одно заведение, и я угощу тебя индийским виндалу из баранины или курицы, особым! Под перцем «птичий глаз». К нему всегда, по королевскому указу и под страхом сорока палок по пяткам, обязаны подавать воду, рис или лепешку.

– Анненька! – шутовствовал грустный клоун Редзет. – Надеюсь, он вас-то не водил в этот вертеп отравителей?!

– Ну почему, герр Редзет, – с достоинством отвечала Аня Халва. – Я люблю острые блюда и совсем не против перчёного виндалу! Кстати сказать, раз уж об этом заговорили, у тайцев очень вкусный перечный соус, и я, когда бываю на рынке, всегда стараюсь прикупить бутылочку, а то и две. Тем более, что я южанка, – кокетничала Аннэ, имея в виду Финляндию.

– Анненька, душа моя, вы – южанка?! – картинно изумлялся Тедди.

– Да, я родилась в самой южной части моей страны.

– Оно и видно, что ты вылитая грузинка! – парировал я, намекая, что страна её – не какая-то там Финляндия, а Российская империя.

– От алеута слышу! – тут же нашлась эта колючая на язык девчонка.

– Ладно, Тео, с ней не спорь! – посоветовал я. – Ты ей слово, она тебе десять! «Птичьим глазом» пойдём обжигаться без неё, чтобы сохранить мужское достоинство, когда ты станешь хватать ртом воздух, как утопающий!

– Потому что он «вырви глаз»? – догадался Теодорих.

– Да, «птичий глаз» – самый острый из всех красных перцев в мире! Англичане зовут его Bhut Jolokia, или «призрачный чили». Он гораздо острее американского Tabasco, и тем более – всех остальных местных сиамских красных перцев…

– А чёрных? – предсказуемо поинтересовался Редзет.

– Чего – «чёрных»?

– Чёрных перцев – тоже?

– В Сиаме чёрный не жалуют! – рассказывал я гостю на правах бывалого долгожителя. – Чёрный – для приезжих и на экспорт, в далёкий и холодный мир, куда один за другим уходят корабли с грузом перца. А сам Сиам предпочитает белый перец…

– Это какое-то другое, точнее, уже третье растение? – приподнял брови заинтригованный Редзет.

Я понимал, о чём он спрашивает, активно гримасничая, что он вообще любил делать, будто заправский парижский мим, а не остзейский барон.

– Белый перец выращивают на дереве чёрного перца.

– Скажите, вот оказия!

– Так что дерево то же самое. Но белый перец готовят особо: не сушат, а маринуют. Его долго квасят в воде, пока не забродит, у него меняются вкус и запах, появляется особый аромат, который ни с чем не спутаешь… Потом, Тедди, его чистят от шкурки, той, что придает черному перцу мрачный цвет, и только после этого калят на солнце. Местный фюрер хвастал мне по секрету, что белое вино, настоянное на таком, – в разы усиливает восторг соития!

– Ого! – обрадовался ещё недавно безутешный вдовец. – Это уже интересно!

– Да, но имей в виду, Тедди, перец непременно должен быть белым, лущёным, экспортный чёрный для этого не годится! Впрочем, друг мой, тут и чёрный перец – особый. Если ты попробуешь местный чёрный, горошком, то потеряешь всякий интерес к тому, которым перчил еду в Европе!

Неловким оборотом речи я снова напомнил ему про утерянный интерес к жизни, и вдовец вновь разнюнился, что, мол, сомневается в волшебных способностях, приписываемых местным пряностям.

– Ты просто устал, мой дорогой старый Тео! – похлопал я его по плечу парусинового пиджака. – Ну, ничего, мы с тобой тут посетим праздник слонов, радения дождя и традиционные буддистские шествия! Мы с тобой съездим к Пхра Тхат Пханом, разрушенной в веке основания Киевской Руси, прогуляемся по древним развалинам храмов, и ты снова ощутишь пульс истории, дробный топот её законов…

– У истории нет никаких законов, – мрачно излагал фон Редзет, старый, осунувшийся, нахохленно-нездоровый. – Единственный её закон – «что-то да будет», и всё! А потом пройдёт. Те, кто нам задним числом кажутся «великими», – случайны. Я тебе завидую, Саша, верующий видит за этой случайностью некий высший промысел… Но вера – дар Божий, и кому не дана, тому уж и не дана! Я вижу только нелепую случайность и в тех, кого история запомнила, и в тех, кого она забыла…

* * *

Винклера-Пельвонского искали. Искали довольно активно: во-первых, его хорошо знала местная белоэмиграция, а во-вторых, его внезапное и необъяснимое «бегство» весьма озадачило и тайскую контрразведку, держащую таких активистов на постоянном учёте, и представительство абвера.

А если ищешь, то всегда найдёшь. По большому секрету старина Готлиб рассказал мне, примерно через неделю, что держатель ронгрэма[64] в южном городке Районге сообщил секретной полиции: мол, к нему в номер заселился человек по паспорту Винклера-Пельвонского.

– А про такого вами велено дать знать, буде явится!

Нацистское руководство в Районге сработало довольно оперативно, в номер почти сразу же был направлен дежурный патруль, но Винклера там не застал, хотя обнаружил несколько его вещей. Было очевидно, что жилец, правда, не совсем понятно каким образом, и в спешке кое-что забыв, бежал.

Через неделю трактирщик, державший меблированные комнаты в ещё более южном городке Трат, обратился в полицию с подобным доносом. Мол, приехал некий господин, предъявил документы Винклера-Пельвонского, как только ушёл со столика регистрации в свой номер – трактирщик тут же побежал исполнять свой долг. У него даже был телефон, в этих местах редкость, и полиция прибыла буквально через пять минут. Снова были найдены