Сиамский код - Александр Леонидов

Верховско-Вольской волости – Численников… По-моему, Иван Ардальонович, если память не изменяет… Фамилию же помню хорошо, потому что их было двое, Численников и Масленников, они часто приезжали в одно время, весьма забавляя моего тестя:

– Численников и Масленников, каково?! – инфантильно ликовал этот тонкий знаток эстетики.

– И ничего смешного вовсе нет, – брюзжал Численников. – Две совершенно обычные русские фамилии! Вам лишь бы позабавиться, Аркадий Илларионович, вам палец покажи – вы и то рассмеётесь! Между тем дела у нас вовсе не смешные…

И, после такой многообещающей преамбулы земский статистик разоблачал либо неслыханное мздоимство при царском дворе, либо ещё более вопиющий падёж скота в соседской деревушке Коптильнево.

– …где подозревают самое страшное-с, может быть, даже и ящур-с… Н-да-с, не исключено-с, Аркадий Илларионович…

И вприкуску заедал чай столбиками с имбирём (а в старину писали – «инбирем»), распространённым тогдашним помещичьим лакомством.

Одышливо и одутловато Численников на террасе барского дома пил чай из такого же сердитого, как он сам, плюющегося кипятком угольного самовара, и проявлял свою симпатию к нам в сердитости, как это чаще всего бывает у людей, натужно тянущихся быть благородными. Цеплялся в основном к Софи, которая из деликатности не могла его покинуть, опасаясь показаться негостеприимной.

– Наш царь-батюшка, – вольнодумствовал рядящийся в интеллигенты разночинец, – уникален тем, что может обокрасть даже самого себя! Он за взятку продаёт жулику сборы со своих же предприятий в полцены, те, которые ему же, царю, в карман шли!

– А смысл? – недоумевал наивный тогдашний я.

– Очень даже на поверхности! Ему срочно деньги понадобились, он тысяч сто на этом деле взял на карман и грядущий мильон за триста тыщ продал!

– Ну, – утешился я, подозревавший худшее, – все банкиры так делают.

– Не банкиры, – поправил меня Иван Ардальонович поучительно, – а жертвы банкиров…

И переходил, весьма плавно, к аналогичному поведению камергера Званьева, пытаясь добиться правды «хотя бы» у его дочери:

– Земли у вашего батюшки, Софья Аркадьевна, немного осталось, – сурово обличал Численников.

– Бог миловал! – смущалась новоиспечённая баронесса Лёбенхорст фон Клотце, почему-то испуганно глядя на меня. – Полторы тысячи десятин…

– Да ведь сколько из них лежит на неудобицах…

– Вы, милый друг, Иван Ардальонович, чем чужие неудобицы считать трудиться… – сквалыжно начала моя Софи, но на середине хищной речи сбилась и покраснела. Так домашние кошечки иной раз замыслят плотоядно прянуть, мышь завидя, да на середине жеста забудут, чего удумали, и начнут вдруг умываться или свой хвостик теребить…

Юная и прекрасная баронесса фон Клотце поняла, что невежливо намекать на чью-то земельную недостаточность, хотя продолжение её фразы уже повисло в воздухе: «Не лучше ль на себя, кума, оборотиться!»

Иван Ардальонович (надеюсь, что его всё же так звали, хоть и мучим сомнениями за давностию лет) крякнул, смутился, сжал кулаки. Кашлянул, пошарил вокруг себя левой рукой (он был левша), ничего не нашёл, кроме десертной ложечки. И стал ею дирижировать, восхищённый своим благородством, способным спустить оскорбление от юной особы «на тормозах»:

– Да и которая осталась, управляема очень худо! – заговорил он как ни в чём не бывало. – Пров Ряховатый, дикий мужик, грамоте не сведущий, обманывает вас, просвещённых людей, а вы как будто не понимаете! Мало того, что этот кулак на откупе сдвинул межи, пользуясь своим положением «арендатора», он ещё, о прошлый год, соврал вашему батюшке, что основные клинья под паром! А сам засеял их горчицей!

– Так он сразу это и сказал! – возмутилась наговором Софи. – Засею паровой травой, горчицей, она земле роздых даёт лучше всякой… Батюшка в энгельгардтовском справочнике смотрит, а коли и там так написано, милостиво утвердить соизволил…

Тут приходила тёща, вливая в разговор свою печаль на тот предмет, что смородина на верхних ветвях смородиновых кустов «сварилась» от небывалой жары.

– Вот и прекрасно, Елизавета Романовна, – восклицал я с наигранной придурковатостью, – не придётся варенья варить, сразу готовое девки с куста собирать будут!

– Так ягода-то не созрела! – всерьёз воспринимала мою иронию тёща. – Зелена ещё, а уж сварилась, закипела!

– Ну так, матушка, девкам голосить меньше!

И я рассказывал про красивый, но в основе своей жуткий старый помещичий обычай: когда в барских садах подёнщицы собирают малину или смородину, то должны петь. Удивительные хоры у них складываются, оперные постановки позавидуют, сказочна певучесть русской женщины, но…

– Петь-то их сперва заставляли, – хмыкнул я, – о чём сегодня многие забыли – чтобы они ягоды не ели!

Я специально это припомнил, надеясь, что обличитель наш впадёт в традиционную разночинскую думу о страданиях простых, и в особенности простейших (как инфузории) людей.

Но неутомимый обличитель раскрывал отрадную картину народной сметки, забавлявшую меня своим декадентским сюрреализмом: в ней хитрые мужики обирали помещиков, что подобно походу грибов по люди. Потому как я с младых ногтей учён, что это помещики всегда обворовывают крестьян, о том писано много научных трактатов и столько же слезливо-сентиментальных книг про мужиков-горемык.

Но в Отцово-Зузлово пресловутый «народ» представал не столько мучеником, сколько хищником. Кулак Пров Ряховатый вёл дела с размахом, истощил арендованные у помещиков Званьевых клинья, затем сам же им и доказал, что почвы истощены и надобно «уходить под пары». И, добившись согласия, которого от этой бесхозяйственной, витающей в облаках семьи добиться было нетрудно, Ряховатый засеял поля горчицей, действительно, числящейся в энциклопедии (мой тесть проверил и успокоился) «пара́м уместной».

И никаких денег – откуда их выручать, если поле отдыхает? А Пров Ряховатый снял с этого поля сколько-то пудов горчичного масла, сколько-то пудов приправы, ресторанной горчицы, и загружая оную бочками, сплавил всё в Петербург, где «рынок ёмкий». А владельцу имения, ротозею в камергерском звании, его дочке-баронессе Пров врал, что поля на отдыхе «копейки не дають», и «надоть понимать, надоть им дать набрать»…

Всё это лукавство Численников хотел довести сперва до Аркадия Илларионовича, потом до его дочери, как наследной владелицы имения. Но всюду наталкивался на барское изнеженное – «вздор, а ежели мужик и умыкнул малую толику, так он ведь веками несчастный, обобранный мужик, ему не грех!».

– Во-первых, толика совсем не малая! – ругался Численников. – Речь идёт не менее как о двух тысячах рублей! Горчицу с полей он грузил бочками, это вам непонятно, куда девать горькую приправу в таких количествах, а он, тёмное животное, однако ж, оборотист, как дьявол! Но самое главное – не в том, что кулак сожрал ваши две тысячи рублей! Самое главное, что кулак Пров Ряховатый в итоге сожрёт и вас, со всеми потрохами, при таком-то халатном отношении к деньгам и жизни…

С моим появлением в миссии Численникова возникло как бы второе дыхание.

– Ну хоть вы им