Сиамский код - Александр Леонидов

что магнолии и лимоны – «слишком северные растения», и потому в здешнем климате умирают от жары… И что мочалки у него теперь всегда будут не из мочала, то есть лыка, а из люффы, из удлинённых и цилиндрических плодов, похожих на кабачки. Люффу тут в каждом крестьянском дворе кипятят и сушат, развесив, как бельё, на верёвках… И оно вроде бы ничего страшного – почему бы не помыться мочалкой из люффы, если это не навсегда? А если навсегда – то какой тогда смысл в слове «мочалка», столь очевидно связанном с мочалом?!

– Ладно, Тедди, брось! – дружески подбодрил я его. – Было б об чём тосковать! Невелика радость – онучи колхозные вдыхать! Вспомни, как у Салтыкова-Щедрина дикий помещик радовался, что смердящего мужичья ему до носу ноне не доносится!

– На то и дикий был! – огрызнулся Редзет.

И процитировал одного из английских путешественников, имя которого забылось по причине стандартности впечатлений всех таких пилигримов о России:

– «Русское же простонародье, ввергнутое по жестокости деспотов своих в крайнюю нищету, лишено элементарной культуры быта, и потому так неряшливо обмакивает оладьи в мёд, что повседневно клейко пальцами и влечет мух слипшейся бородой…»

– Ужасно! – согласился я с англичанином, вообразив жирных летних мух, вьющихся вокруг властно-власых ртов традиционно почивающего после обеда мужичья: как вокруг покойников, право слово!

– У них не только бороды, – контрреволюционно ворчал Редзет, – у них и ещё кое-что от мёда слиплось!

– Ты готов съесть слона? – спросил я у него, перебивая практицизмом всё равно ведь бессмысленную тему ностальгии.

– Всего?! – ужаснулся этот практичный делец, сперва вообразив количественные параметры.

– Нет, не всего. Кусочек.

– При моём состоянии кишечника, Саша, я думаю…

– А если для дела нужно?

– В каком смысле?

– Понимаешь, Тедди, производство риса и овощей здесь отдано крестьянам. А вот производство сахара в Империи Тай – прямо-таки советское, плановое! Сахарным плантациям нужны площади, а это крупный сельскохозяйственный промысел, крупные компании, напрямую аффилированные с политическим режимом! Хочешь стать плантатором на северо-востоке, должен мыслить стратегически, рассчитывать на крупные масштабы и – да, друг мой, – съесть слона за здоровье вождя нации…

– Ты говоришь какими-то загадками…

– Мы приглашены на пикник в честь тезоименинства здешнего фюрера! Это узкий круг, но для тебя, Тедди, я выторговал билетик!

– Тезоименинство – какой-то не восточный термин! – усомнился Редзет.

– Ну, так и кушать слона – не по-тайски. Слон тут священное животное. В традиционном обществе. Но фашизм ведь на то и фашизм, что волей попирает всяческие условности, по формуле «Мы смеем всё!».

Фон Рездет испугался. Испугавшись, стал бегать туда-сюда, ворошить литературу на книжной полке в нашей кухне (там мы с Аней хранили специфические книги), и наконец, для самоуспокоения, нашёл, чем утешиться. И даже стал утешать нас с Халвой:

– Вот, послушайте-ка, что пишет об этом «Новейший Петербургский Кулинар», – многообещающе, с хитринкой заводил он и потом вкусным, подмасленным голосом стал зачитывать, с выражением и делая многозначительные паузы: «Левайян говорит, что это великолепное блюдо. „Зажаренные на решетке ноги слона, – добавляет он, – это королевская пища. Я никогда не думал, что из такого огромного, тяжелого животного может получиться столь изысканное блюдо. Я поглощал без хлеба много-много слона“».

– Ужас какой-то! – содрогнулась Аня.

– Никакой не ужас, а просто с непривычки сперва страшно! Так всегда и бывает! Читаю дальше: «Так что для тех из наших читателей, кто захочет последовать примеру Левайяна, мы приведем сейчас рецепт приготовления ног слона. Мы обязаны им господину Дюдлерезу из дома Ротшильдов»…

– Известное дело! – понятливо закивал я. – Все извращения на свете от Ротшильдов!

– «…Выложите куски слоновьих ног, затем четыре луковицы, головку чеснока, несколько индийских ароматических трав, влейте полбутылки мадеры и три ложки крепкого мясного бульона. Затем хорошенько закройте жаровню и тушите в течение 10 часов на медленном огне. Снимите жир и доведите до состояния полужеле. Добавьте стакан портвейна и 50 жгучих перцев, которые предварительно надо бланшировать в большом количестве воды на сильном огне, чтобы они остались зелеными. Необходимо, чтобы соус был густым и вкусным…»

Я не выдержал и попросил Редзета прекратить эти четьи-минеи.

– Чёрт возьми, Тедди, ты меняешь моё отношение к варварской задумке сиамского фюрера! У меня слюнки начинают течь…

– А тебе, поди, нравятся званные обеды и вечерние посиделки в помещичьем кругу? – язвила Аннэ, в силу своего гадючьего характера, на самой грани конспиративно допустимого, щекотливо балуясь этой пограничностью дозволенного для «красной связной».

– Да уж чего скрывать! – покивал я вполне, хоть и сокрушённо, соглашаясь. – Очень нравятся! Сидишь с ними, они беспрестанно чего-то лепечут, и так тонко, мелодично, как птички певчие… С них чего возьмёшь, с дурачков, жизнь избаловала, в жилеточный карман серебряные рубли подкладывая, сам таким же дурачком был… Ходили в народ, ходили, доигрались, что народ сам к ним пришёл, и мало не показалось… Сейчас, если бы мне машину времени господина Уэллса, я бы им сказал: собратья по оранжерейной клубничке, в вашем неведении ваше благословение! Вы на своих философских факультетах всё тщитесь понять, как устроена жизнь? Так поверьте бывалому, тёртому калачу: если вы узнаете, как жизнь устроена на самом деле, вам жить не захочется…

В своей жизни я повидал и застенки, и облавы, и массовые расстрелы, и их аналог – когда людей рубят шашками или сахарными мачете… Это очень страшно, но порой Зазеркалье, «то, чего не может быть, но есть», и даже приходится его есть – пугает сильнее.

Нам довелось «по-семейному», с тарелками и вилками в руках, такими обманчиво-европейскими, смотреть, как жарят вертикально вращающуюся на вертеле ногу слона. А она шипит и шкворчит в своеобразном «ущелье», сложенном из раскалённых углей, как некий, поставленный «на попа́», мангал с того света. Это уже и само-то по себе отчётливо пахнет безумием. Но представьте, что это окружено тропической гущей, непролазной, как живая изгородь, мрачновато обрамляющей поляну для пикников, и вокруг вас призраками порхают неправдоподобно-огромные тропические бабочки!

То опахалом дохнёт крыло «павлиньего глаза», бабочки, которая желтовато-коричнева и витиевато-узорчата, то на плечо тебе спустится доверчивый изумрудный махаон, одновременно из-за переливов и зелёный, и жёлтый, и синий, и оранжевый, а иной раз, если выбрать угол зрения, – почти чёрный. При этом бабочка сия величиной с приличный эполет, так что тебе кажется, что ты уменьшился, как Алиса в известной сказке…

А ещё вокруг меня порхали совершенно невероятные и немыслимые каллимы, тайское имя которых звучит как «оранжевый дубовый лист». Каллим – король маскировки. Нижняя часть крыла коричневого и темного цвета, причём кривые узоры на крыльях делают бабочку неотличимой от