Сиамский код - Александр Леонидов

Готовить же она по-прежнему не умела – ни по-европейски, ни по-сиамски. Так, что даже благоговевший перед ней фон Редзет капризничал на одре болезни своей:

– Не хочу я этот рис! Ни суй, ни падни, ни райхс[69]. Особенно райхс не хочу, мне райхс-канцелярщины хватило там, откуда я приехал!

– Ну, скушай штрудель! – дружески предлагал я. – Как в Германии…

– И штрудель – не хочу! Хочу по-русски, хочу рябчиков со сливами, – ныл этот неисправимый буржуй, – хочу кутью, хочу рассольных петухов да уток с огурцами!

– Ишь чего захотел! – хмыкал я двусмысленно. – Россию заслужить надо!

Ну, то есть или завоевать, или с большевиками помириться, я не уточнял, что именно.

– Меньше всего при «медвежьей болезни» помогут блюда с огурцами, – вставляла Аннэ от себя, и по её каменному выражению лица было непонятно – шутит ли она над незадачливым искателем приключений, или всерьёз его запрос обдумывает.

– Да и нет тут огурцов, Тедди, – похлопал я его, лежачего, по плечу, потому что в то время Сиам, действительно, не знал огурцов. – Здесь их меняют похожим: длинными зелёными баклажанами и мормодикой, «горькой тыквой» с сильно пупырчатой, ребристой кожурой. Её обычно и кладут туда, где рецептура огурца требует!

– И в рассол, если с похмелья?

– Ну, так далеко в тайские нравы, Тедди, дружище, я не заходил… – вынужден был я смущённо признать.

17

Как только Редзет поправился – его тут же обманули торговцы спиртным. Но по-азиатски: обманули без обмана. По одному лишь недоразумению.

– Говоря отвлечённо, Тедди, – философствовал я, чтобы снять его теперь уже душевную, а не кишечную боль, – обман как явление возможен не везде…

– А где?

– Лишь там, где добро познано, предполагалось, но в итоге отринуто. Коты не лгут мышам…

– Рад за мышей, за котов – но мне от этого не легче! – кривлялся старина Теодорих.

Драма его была смехотворна для тех, кто не проживал «эмигрантской болезни» (и это не понос с экзотических фруктов, который, впрочем, часто оной болезни сопутствует). Редзет всех донимал с русскими продуктами, которые в Сиаме, как вы понимаете, «не везде», мягко говоря.

– Вздор! – бодрился сей прохиндей, когда ему о том говорили. – За деньги можно достать всё!

Но как, скажите, в эпоху «до холодильников» достать в стране вечного лета холодец под хреном? Скажу, хуже того, ведь и отдельный хрен, если это кушанье, а не бранное словцо, тут кажется куда более северным растением, чем нам, петербуржцам, олений ягель в тундре! Для Сиама и магнолии, и лимоны – почитаются «приполярной флорой», а севернее их сиамцам страшно и заглядывать! Севернее для сиамцев расположены таинственные миры вечной зимы. Оттуда поступает иногда «японский хрен» по имени «васаби», но это не хрен в русском смысле.

– Это просто хрен, подкрашенный в зелёный цвет! – обманывал себя фон Редзет.

Но я был беспощаден:

– Да хрен тебе, Тедди, это хрен – никакой это не хрен!

Теодорих не сдавался и стал искать квас. Какой же русский не любит пенистого ржаного монастырского кваску, особливо коли он остзейского происхождения и с фамилией, начинающейся на «фон»! Теодорих искал, спрашивал – а кто ищет, тот всегда найдёт. В случае с Редзетом не сам квас – но торговцев, торгующих пивной экзотикой для тайской знати. Так Редзет попал в магазин для луангов и шаомынгов (не путайте с нашими шаромыжниками), и попросил там квасу.

Вопреки его ожиданиям, почти отчаявшимся, они с готовностью закивали и продали ему пенистую бутылку. Самую дорогую из всех – но его это не смутило и не удивило: ведь для Сиама русский квас – редчайшая экзотика!

Прибежал он к нам с Аннэ на виллу, бормоча, как заклинания, какой-то псевдонароднический фольклорный мусор, которого я от самого народа никогда не слыхал. Ведь не считать же частью народа обрусевшего остзейского барона, обуянного восторгом русской сопричастности…

– Хорош квасок – шибает в носок, – колдовал фон Редзет и тут же добавлял: – Пенится квас – ленится таз…

Смешны мы, приёмыши, подкидыши в русской семье, когда хотим казаться больше русскими, чем поповичи!

– Раз – и квас, в добрый час, помилуй, Боже, вас и нас…

Буквально минуту спустя его хохломское благодушие сменилось гневом: Теодорих рвал и метал:

– Это не квас! Что они мне подсунули?! Я на них в суд! Обманщики, жулики!

Мы с Аннэ с трудом сдерживались, дабы не расхохотаться, потому что под горячую руку этого квасного Отелло могло и нам попасть.

– Никто тебя не обманывал, Тедди! – объяснил я наконец, надувая щёки, чтобы не прыснуть со смеху. – Тебе продали именно то, что ты просил…

– Но это же не квас!

– Это кальвадос. Хороший, качественный, разливной из бочки испанский кальвадос. Но азиатам трудно произносить «кальвадос», и они обычно говорят «кавасс». И когда ты на своём ломаном английском попросил у них квасу, они тебя услышали так, как привыкли слышать. Ты попросил у них «кавасс», и они продали тебе «кавасс». Это дорогой напиток, его редко кто покупает, и они были очень рады!

– Но… значит… в Сиаме нет кваса?

– Какие-то аналоги есть. Но русского кваса – да, Тедди, тут нет, смирись уже с этим! Пей кофе, тут лучший кофе в мире!

Теодорих перестал пускать глазами молнии, как-то резко осунулся, уселся на краешек плетёного кресла. Спина ссутулилась, обычно загребучие руки повисли меж колен, как плети, плечи вздрагивали, в голубых арийских глазах – заблестели слезинки.

– Я ведь больше туда не вернусь… – сказал фон Редзет упавшим смиренным голосом. – «Щи-лещи у ей жирны: ищи-свищи моей страны». Я ведь больше никогда не вернусь. Понимаешь, Саша? Аня, а ты понимаешь?! Где тебе – ты к своим чухонцам хоть завтра, а мне куда?! И ждать нечего, правда, и некому – я не приеду… Не приеду я – вот и всё, разбирайте сходни…

Непонятно было – спрашивает он меня или обвиняет, или констатирует, потому что отрешённый тон предполагал что угодно. Но весь его вид предстал довольно жалким и беспомощным, каким-то содрогающе-уязвимым. Как будто бы он только сейчас понял, что бегство от большевиков и совдепа – не командировка, предполагающая возврат, а вроде смерти – «мир иной», откуда домой уже не возвращаются…

И хлеб у него никогда уже не будет ржаным, квас – хлебным, а подделки, с целью доить его карманы, только острее подчеркнут недоступность настоящего. И здесь ему придётся свыкаться с мыслью,