Сиамский код - Александр Леонидов

в лихорадочном жаре был перенесён нами из гостевого бунгало в хозяйскую спальню, где – сильно страдая, бледный до бронзовой зелени, исхудавший, тараща глаза, завершал «сближение» с коварным сиамским климатом.

Те силы, которые недобирала у него тропическая лихорадка, – отнимали проливные, назойливые поносы, при которых кажется, что уже не пища, а ты сам, со всей внутренней слизистой, истекаешь в чёрную дыру нужника.

Несмотря на слабость, бедняга остзейского происхождения, чуждый Сиаму не менее, чем розы острову Врангеля, частенько вскакивал и, поддерживая свободно болтающиеся, рассупоненные портки, нёсся в «тайный кабинет».

– Облегчился отчасти, как мог, – зачем-то откровенничал пото́м истекающий по́том Редзет, строя страдальческие гримасы и утопив обе ладони во впалом животе. – Но чувствую, что главное ещё впереди!

Когда ему становилось совсем худо и температура поднималась до почти летальных величин, угрожая отлётом души, Аня Халва изображала из себя сиделку, обильно кормила его лекарствами, смешав порции европейской фармакологии и местных, уже по-женски вызнанных ею эликсиров.

– Анненька, вы ангел в подлиннике… – благодарно постанывал он, когда она утирала ему горячий потный лоб.

Слушая трескучий птичий щебет их бесед, чей вздор объяснялся одром болящего, мне приходилось даже ревновать, настолько они спелись, разговаривая без умолку, почти без пауз:

– …Я их хорошо знал, это были два помещика, один по фамилии Иващий, другой Сенцов, – плетёт, как лапти, фон-Редзет, мокрый и расхристанный, по виду умирающий, но духом не по состоянию бодрый. – Иващея, как вы, Анненька, понимаете, с гимназических времён дразнили «Иващеем Бессмертным». Сенцова – «Полтинником».

– А почему Полтинником? – делает Аня Халва круглые детские любопытные глаза, явно поощряя рассказчика своим неподдельным интересом.

– Столько стоил в Петербурге воз сена.

– А! Понятно!

– Жили Иващий и Сенцов в собственных домах, напротив друг друга, через улицу, были трогательно дружны и одинаково неумны. И они, от нечего делать, барски выдуриваясь, между своими домами под мостовой прорыли тайный проход, «как бы в рыцарскую эпоху».

Он был настолько тайный, настолько секретный, что весь околоток про него знал. Как они там, изображая тамплиеров, ходят с факелами под булыжниковыми сводами…

Но просто залезть в этот «задний проход» им показалось мало, и они стали расширять свой «тоннель дураков», чтобы сделать под улицей большой подземный, и тоже, само собой, «тайный» стрелковый тир! Я им говорил, что из этого Тира будет дальше Сидон, Содом и Гоморра, но они меня по молодости моей не слушали, да и кто русскому барину указ?

И началась суета: что ни день, со дворов Иващея и Сенцова выезжают накладушки[66], доверху набитые грунтом, куда-то входят и выходят толпой колоритные подённые, чуждые столице своим древним видом: нанятые из дальних деревень, в вышедших из моды о́зямах[67], в оперных однорядках, косоворотках, в бродках[68] вместо приличных сапог. Дым коромыслом, вся улица знает: это Иващий и Сенцов строят секретную гробницу, «как бы египетскую, времён фараоновых».

– И построили?

– Без помех! Построили, и никто в околотке не сомневался, что дело нужное. Обыватели рассуждали примерно так: «Ежели средствов не имеешь, тады, конешна, о чём толковать? А ежели средств, ну, к примеру, вдосталь – как же не возвести большого тира под землёй, в самом деле-то?!»

– А зачем? – хлопала Аня ресницами.

– Вы меня спрашиваете? Я один во всём околотке на этот вопрос не умел ответить… Германская кровь мешала… Помещение получилось жуткое: тёмное, прямоугольное, с одного конца другого не видно, теряется во мраке. Факелы коптят низкие своды, всё резко-угловатое, над головой пролётки грохочут…

– То есть вас пригласили опробовать?

– Они кого только не пригласили, похвастать же хочется! Беда к ним пришла только тогда, когда они в этом своём тире, задыхаясь от пороховых газов, потому что вытяжка, естественно, не была дилетантами продумана, стали стрелять по дальним мишеням. По улице же разные люди ездят, и некоторые высокопоставленные, то один, то другой, слышат: под землёй стреляют! Черти, что ли, с ума сошли?! Дело это так не оставили, давай разбираться. Полиция, жандармерия, обыски, свидетели… Нашли этот подземный тир между домами двух помещиков, и обвинили их, ни много ни мало, в злоумышлении на особу государя императора. Какое злоумышление?! Они даром что оба седы, да в детство впали, не выходя из оного! А времена суровые, вспомнили, что террористы не так давно хотели царя взорвать методом подкопа… Прокурор вёл из немцев, не таких, как мы с Сашей, а из настоящих! Не мог он немецкой логикой понять, зачем двум русским дуракам секретный подземный тир строить под уличной мостовой, с нарушением всех правил градостроительства, и безо всякой материальной себе выгоды, даже с обратным немалым убытком. И ступать бы двум дурням на каторгу, если бы не дошло дело до государя. А тот, рассказывают, много посмеялся и милостиво начертать соизволил поуглу: «При наличности денег и досуга всякаго русскаго склонило бы к подобию дела сего». Тир, конечно, приказали засыпать, однако городская легенда гласит, что неугомонные помещики только замуровали входы, и что, мол, доселе можно, проломив кладку, попасть в огромное и тёмное длинное помещение-коридор…

– А зачем?

– Что «зачем»?

– Ну, я имею в виду, зачем в него попадать? Я понимаю, если бы там сокровища были или либерия Иоанна Грозного, или какие-то секретные чертежи… Но судя по вашей истории – там же ничего нет!

– Совершенно верно подметить изволили, ничего-с!

– А зачем туда проникать?

– Ну, как вы не понимаете, Анненька?! Вот перед вами стена в подвале! И вдруг она осыпалась – и проход! И дальше – тёмный, мрачный коридор в никуда, и конца ему не видно…

– Но если он пуст, то какой в нём смысл?

– Это понимают только русские или склонные к обрусению, как мы с Сашей! Подобно тому как англичанин строится на удачливости, русский строится на чудачливости, что предпоследний государь понимал за народом своим…

– Мы вообще думаем тебя усыновить, Тедди! – дурачился я, как мне казалось, мило. – Сам видишь, Бог нам с Анненькой детей не дал, так хоть тебя станем пестовать… Да ведь, Анюта-Синие-Глазки?

Она поддакивала, когда глядела на Редзета, но когда поворачивалась ко мне, чтобы Теодорих не мог видеть её взгляда, смотрела так, что мурашки неизбежного возмездия бежали у меня по спине. Становилось прохладно вдоль хребта, несмотря на неизбывную и неотвратимую духоту тайского вечного лета…

«Анненька» обрела тут тайский облик, очень ей шедший, несмотря на очевидное расовое несоответствие. Только чонг крабен, как вы помните, пришлось исключить, да и то от независящих от Ани причин…

– Я так одеваюсь, чтобы не выделяться в толпе…

– Да вот как раз