Сиамский код - Александр Леонидов

врачевания вызвали из глубин ту Аню, которой она была бы от природы, в нормальной обстановке и нормальной жизни, если бы родилась в их пресловутом «коммунизме», подозрительно, на мой едкий взгляд, смахивающем на традиционную религиозную общину. По крайней мере, в том виде, в каком эти пламенные истерические революционерки его себе представляли…

Аня, которой она была бы – без всего того, что ей довелось пережить, – была бесхитростно-солнечной и весёлой, жизнерадостной девушкой, наивной, и как цветок – тянущейся к самому простому, посконному человеческому счастью. Другая Аня – на глазах которой фашисты прикладами добивали её родителей и избивали случайных прохожих за «не ту» одежду, другая Аня, насмотревшаяся погромов, факельных шествий, застенков и надменных хозяев этих застенков, – никуда не делась. Она была рядом и за волосы пыталась вытянуть девочку Аню из янтарно-медового омута обыденного счастья…

– Я ужасна, да? – спрашивала прежняя Аня, обвиваясь вокруг меня в трепетной жажде тепла и счастья. – Или нет! – тут же возражала (без моего участия) новая Аня. – Наоборот: я была ужасна! Я была ужасно противной с тобой, мой рыцарь, надутой индюшкой, набитой дурой…

Она то хохотала, на жизнь вперёд, то рыдала, и тоже бурно, как тропический ливень, тоже за много лет скопив в себе это обилие ни с кем не растраченных слёз.

Доселе колки в памяти моей её острые локотки рук, закинутых за голову, и светлые волосы, разметавшиеся по подушке, и колок ироничный взгляд…

– Ну и как я тебе… на вкус? – пыталась она быть циничной, хотя счастья, женского зауряд-счастья, разливавшегося у неё под кожей фосфорическим свечением, было не скрыть.

– Что значит – «на вкус»?! – играл я стыдливого гимназиста, отводя взгляд.

– Ну ты же у нас тонкий знаток кофе и женщин!

– Анечка, ну почему именно кофе?!

– Так и знала, что остальное тебя не удивит!

– Что ты несёшь?

– Я несу чушь, Сашенька, полную чушь и околесицу, вздор и чепуху на постном масле… Потому что я счастлива, очень счастлива, а от счастья глупеют… Ты меня простишь? Глупость – это входной билетик в страну счастья…

У Ани Халвы я был первым. Терпеливым в ожидании, но – на мой вкус – сполна вознаграждённым за терпение. Я не знаю, как назвать тот ад, с которым она жила, – вывихом или переломом души, но травма была серьёзная. И – хоть это и звучит хвастливо – вывих я ей вправил, перелом срастил…

На пике нашей любви мы всерьёз мечтали (и я тоже, старый дурак!), взявшись за руки, вдвоём, а может, и в обнимку, войти в «светлое будущее», до которого – как нам казалось в эйфории счастья – рукой подать, шаг ступить… Да, Аня права – радость глупит человека, и хорошо, если только это, а то ещё, бывает, и скотинит…

Мы с Халвой стали другими: она само собой, переступив свой жуткий барьер, но даже и я – тоже. Но мир вокруг нас, увы, оставался прежним, жрущим слонятину и человечину мир Гитлеров и Пибулов, сумасшедших и циничных хитрецов, рядящихся в сумасшедшие.

То, что влюблённым кажется близким, – лишь обман зрения: вооружайтесь суровой математикой и не доверяйтесь глазомеру сердца. Став для Ани её первым мужчиной – я остался последним. Ну, хоть не последним негодяем, и на том Судьбе спасибо…

18

В сентябре 1940 года я почти услышал, как с громом и скрежетом сворачивает на тупиковый путь тяжелый, бронированный, ощетинившийся самым современным оружием локомотив японской агрессии. Путь для Токио сладкий, приятный – но, как обычно бывает со всякими сладостями и удовольствиями, – вредный…

Всё началось с того, что мелкий хищник, пантаистский Сиам, или как он теперь уже стал зваться, «страна Тай», взял да и напал на территорию нового гитлеровского союзника, вишистской Франции.

– Не всё ж одному Рейху прирастать землями, другим тоже хочется! – с трогательной наивностью объяснял Пибул ближнему кругу, в котором многие – скажу по личным впечатлениям – сомневались и просто трусили.

Хвост вертел собакой: Пибул Сонграм, имевший целый пакет договоренностей с Токио, запустил «эффект домино». Явочным порядком Япония, пытавшаяся втянуть Германию в «русский поход», втягивалась другим своим союзником в другую войну.

Слух алчных хищников ласкали беззащитные имена: Французский Индокитай, Голландская Индия, Малайя, Британская Индия, Филиппины, Австралия, Новая Зеландия, атоллы Тихого и Индийского океанов… Все эти острова и материки сокровищ лежали под рукой – только протяни желтую самурайскую лапу!

– Здесь японцев ждут громкие победы, щедрые трофеи, безграничное расширение империи Восходящего Солнца… – докладывали наши доброхоты принцу Коноэ.

А молчали доброхоты о другом: не на экваториальных полях и театрах решается судьба этой войны, не в тропиках будет сказано последнее её слово…

Что ж, немцы сами виноваты; Япония дважды, в 1938 и 1939 годах, приглашала их на парный танец против России, но… Когда немцы, наконец, «созрели», Япония уже успела глубоко завязнуть в тайских делах на экваторе…

– В большой политике клювом не щёлкают! – удовлетворённо сказал я Ане Халве в рамках «политинформации».

Впрочем, успокаиваться было ещё рано, мы с Абвером шли, как говорят у кавалеристов, «ухо в ухо». Пока мы стаскивали Японию за тайские фалды в южную агрессию, Германии удалось в конце всё того же сентября 1940 года убедить японцев подписать в Берлине официальный Тройственный пакт о военном союзе между Германией, Италией и Японией.

Германский посол в Японии Отт, имевший широкие связи с военными кругами «Жёлтой империи», настойчиво доказывал, что Япония должна использовать выгодную ситуацию для сведения счетов с Россией.

Япония кивала, но… облизывалась на куда более сладкие, чем Камчатка, французские и английские колонии. Англосаксы не отсидятся за морями, за волнами – и это нашу команду вполне устраивало…

Всех, кроме – неожиданно – Ани Халвы!

Когда я собрался на фронт, она, вдруг, рыдая и заламывая руки, стала меня умолять:

– Не уезжай! Ведь твою должность можно исправлять и из тыла, правда?!

Я совершенно не узнал её, потому что такой женственной ни разу в жизни не видел.

– Пожалуйста, не уезжай! – стонала эта девочка, напрочь разучившаяся изображать прокуренную партийную стерву.

– Не бойся, Халва, я заговорённый!

– Не верю. Я атеистка, и я не верю.

– Помоги Господи твоему неверию…

– Ненавижу, когда ты паясничаешь!

– Аннушка, ну я ведь потомок крестоносцев, посуди сама, ну что же мне ещё делать, кроме как воевать? На что я ещё пригоден?

– У меня такое чувство, – сказала она, противореча сама себе, мистифицируя жизнь, но при этом глядя мне в глаза бездонно и растирая слёзы по скулам, – такое сильное чувство…