Сиамский код - Александр Леонидов

снег. – У людей есть два врождённых, фундаментальных свойства, от которых их природа не может убежать, пока человек остаётся человеком! Это первобытное и первородное восхищение ребёнка разрушительностью силы и созидательностью разума.

– Весьма противоречиво! – с ходу понял диалектику выученик буддийских учителей.

– И тем не менее, – подхватил я на полуслове, – кого помнит человеческая история? Да, с одной стороны – философов, поэтов, учёных, художников. Но, с другой стороны…

– Полководцев! – в восторге от собственной догадливости подсказал он мне.

– Да ладно бы полководцев! – грустно усмехнулся я. – Полководец бывает разный… А кроме них мировая история веками хранит зачем-то имена маньяков-потрошителей, словно бы гордится их деяниями! Джек Потрошитель так же известен, как Ньютон или Ансельм Кентерберийский, а Гугона Щелкунчика, душителя мальчиков из Лондона, поминают вот уже шесть веков, словно бы боятся забыть об этом психопате, ничем, кроме садизма, не знаменитом…

– Люди помнят крайности, предельные точки, и забывают толщину, гущу середины, – пожал плечами диалектик Пибул.

– Первые две мистерии, – подхватил я, – завораживают и восхищают детское пробуждающееся сознание у самых истоков, задолго до того, как оно обретёт связный и разветвлённый рассудок. Это способность живого существа по собственной воле порождать жизнь и такая же таинственная, непостижимая его способность прерывать жизнь…

* * *

Историки рассказывают странные вещи, понять которые может только тот, кто был непосредственным участником событий. Когда наступление Пибула и его не слишком боевитых буддистов в Кампучии захлебнулось, то на рассвете 16 января 1941 года французские войска начали контрнаступление, стремясь отбить занятые тайцами деревни Ян-Дан и Пхум-Прев.

Здесь случилось самое крупное сражение в ходе этой войны. И вначале удача была на стороне французов. Тяжёлые и кровопролитные бои ничем не закончились, а как бы оборвались. Историки скупо сообщат вам маловразумительное: «французские войска стали уходить с поля боя».

Что значит – «стали уходить»?! Войска могут быть отброшены, отражены, уничтожены, они, такое случается, могут порой и бежать даже в панике. Они могут отступать в положенном порядке. Но как может целая армия (41 дивизия, по большому счёту!) – взять и «уйти»? Куда? Зачем?!

Успешное наступление французов закончилось, когда прервалась вдруг связь между наступавшими французскими частями и действующими подразделениями разведки. Тылы вспыхнули, коммуникации разорвались, потому что из Лаоса в глубокий тыл шли небольшие, но многочисленные конные группы, уже привычные побеждать и никакого страха перед европейским солдатом, страха, традиционного для всех «цветных» народов, не испытывающие. Наоборот, полные партизанского азарта…

* * *

В памяти моей застыл лучший памятник этой войне и, в целом, человеческому безумию: тайский лёгкий танк-амфибия Викерс-Карден-Лойд, обгоревший и обугленный, стоял, упираясь во французский танк Renault FT, тоже сгоревший, более крупный и тяжёлый, но и более старый, образца 1916 года…

Они встали, уничтожив друг друга и как бы обнимаясь посмертно братски в окрестностях многострадальной деревни Ян Дан…

Поэт Твардовский в эти же годы писал про душераздирающие картины усыпанных, как чёрной оспой, трупами финских льдов:

Мне жалко той судьбы далекой,

Как будто это я лежу,

Примерзший, маленький, убитый

На той войне незнаменитой…

Писал про Финляндию, но вполне мог бы написать такое и о дымящихся полях Янг Данга. О тех, кто гнил вокруг тайского и французского танков, таких маленьких и жалких рядом с их силуэтами…

Неважно, какого цвета кожа у французского солдата: наёмник пришёл сюда, за тридевять морей, не от хорошей жизни, будь он из Марселя или Дамаска. У себя дома он не нашёл себе ни дела, ни заработка, ни счастья. Поехал убивать – и сам убит, и про капитализм, сдаётся мне, более кратко не расскажешь.

Сколько же их у человечества, которое делит и никак поделить не может барахло, своё и чужое, таких вот «незнаменитых» войн! Столько же, сколько и утопических проектов, в стиле фон Редзета, прожектов «деликатного капитализма», пытающегося, всегда безнадёжно, но от того только упорнее, разделить богатство и террор, придумать «хитрую штуку», позволяющую тебе набить карманы без кровавых застенков и расстрельных стенок…

– Давай-ка разберёмся, Тедди! – как-то раз решил я его «подколоть». – Значит, быть богаче всех ты хочешь?

– Само собой!

– Красиво жить желаешь?

– Разумеется!

– Чтобы денег не считать и никогда не мелочиться?

– Ну, а кто от такого откажется!

– А убивать при всём при этом – тебе не по вкусу?

– Не мой фасон! Я не садист – и вид крови меня с детства мутит…

– А как одно с другим совместить, старина Тедди, ты подумал?

Фон Редзет промолчал. Может быть, впервые задумался в таком вот остро поставленном формате странного, на первый взгляд, вопроса. А может – просто не знал ответа и упрямился в навязчивом желании, не находящем себе логического разрешения.

– Ну тогда беги, брат! – посмеивался я над приятелем. – Взял деньги, и беги, но помни: всё время бежать не получится. Однажды устанешь. И догонят…

Несбыточные прожекты о больших, но не кровавых деньгах, незнаменитые войны, как две стороны одной медали, медали за попытку человека убежать от самого себя. Они, забытые войны и несостоявшиеся добродушные аферы, опадают, как листопад, и на следующую весну уже становятся землёй, чтобы дать корням питание для новых «незнаменитых» войн. А иногда, в особых случаях – для «больших» войн, о которых помнят подольше. Хотя намного ли?!

Людям трудно договориться об исторической справедливости, а мне легко. Людям трудно, потому что, играя датами и хрониками, всегда можно доказать, что украденное тобой сегодня было украдено у тебя вчера, и наоборот. И на этой почве договориться о чём-то определённом невозможно, как хищникам невозможно договориться с жертвами или между собой.

А мне легко, потому что я-то знаю, что вся история несправедлива, а потому искать исторической справедливости – нелепо, и что если уж строить справедливость – то заново, не пытаясь в истории отыскать её начала.

Зверолюди «естественного строя», напрямую выходящего в города из джунглей и превращающие города в «каменные джунгли», не могут без войн, потому что без войны не решается вопрос «чьё?».

А для капитализма этот вопрос маниакально важен – и само солнце собою затмевает. Ибо, чем жить без ничего, неимущим, – так лучше уж и вовсе не жить, погибнуть на очередной «войне незнаменитой»: так считал «огороженный» солдат-республиканец Кромвеля, точно так же считает и современный бритоголовый «ловец удачи». Века идут – а это неизменно.

Почему Плек Пибул Сонграм точил зубы именно на Лаос и Кампучию? Потому что они были захвачены Францией после франко-сиамской войны в 1893 году. Мотив исторической справедливости хорошо ложился на факельные марши чернорубашечников