Сиамский код - Александр Леонидов

class="p1">– Фюрер сокрушит Россию, – сказал Риббентроп. – Германия сейчас уверена, что кампания против России окончится абсолютной победой германской армии, полным разгромом русской армии и русского государства.

– Наверное, это будет так… – сфинксом улыбался Мацуока.

– Фюрер уверен, что в случае действий против Советского Союза в течение нескольких месяцев не будет больше великой державы России… – снова намекал Риббентроп.

– Возможно, очень возможно, что это будет так… – все так же непроницаемо-вежливо и бездушно соглашался японский министр.

– Но, господин Мацуока, нам потребуется помощь Японии в первый месяц войны, – сдался наконец Риббентроп, переходя на доверительный шёпот. – Можем ли мы рассчитывать, что именно в начале кампании, на самом сложном этапе, Япония нанесет встречный удар по русским, очень важный не только с военной, но и с психологической стороны… Понимаете, удар с востока вселит в русских солдат ужас и панику, у них возникнет ощущение полной обреченности, и они скорее сдадутся…

– Очень может быть…

– Но можем ли мы рассчитывать?

– Я сейчас не уполномочен отвечать на этот вопрос. Мне нужно консультироваться с господином Коноэ…

И тем не менее именно Мацуока, а никакой не Коноэ, ответил на вопрос Риббентропа, да не словами, а куда более убедительным образом.

Возвращаясь из Берлина, Мацуока снова остановился в Москве, где 13 апреля 1941 был подписан советско-японский пакт о нейтралитете. На это его полномочий хватило. С чисто восточной обидой пакт был предложен японцами в варианте точной кальки с советско-германского пакта, предательски заключенного Гитлером в момент наибольшего продвижения японской армии под Халхин-Голом. Япония ответила по-азиатски – изменой на измену, и ничего уже с этим поделать в Рейхе было нельзя…

…Открывая за утренним кофе свежую газету, я читал: «На вторжение японских вооруженных сил в Индокитай правительство Соединенных штатов Америки ответило изъятием американских капиталов из Японии и дополнительными ассигнованиями на укрепление американских баз на Гуаме и Филиппинах.

С сегодняшнего дня Вашингтоном введены ограничения на вывоз в Японию военно-стратегического сырья. В Вашингтоне начаты совместные совещания государственного секретаря США с британским, австралийским и голландским послами по вопросам обороны дальневосточных рубежей этих стран».

«У Америки сдали нервы», – измученно подумал я, закуривая неизбежную в этих краях сигару. А это значит, что спровоцированные нами – русскими и нерусскими, «красными» и «белыми» агентами – события принимают характер необратимости…

* * *

Мой сон в Бангкоке, сухом или влажном, – всё равно оставался пыткой. Мысли об Аннушке дотирали то, что недоела инопланетная духота онкологического тропика Рака… Жара… Жара… Изнурительная, не спадающая, сырая жара ела меня, как ржа ест металл, а гниль – дерево. Пытка телу, пытка голове. Раскалённым обручем сжимали её сны, в которых Анечка смеётся рядом со мной, в те часы, когда удушье отпускало и удавалось всё же заснуть…

Когда у человека горе, немыслимое и невыносимое, то есть только два выхода: убить себя или с головой уйти в работу, отвлекая себя пусть глупыми и пустыми, но поглощающими время и мысли делами. Самоубийство для православного – не вариант, так что выбора у меня, по сути, никакого и не было…

Изобилие самых разных сахаров привело к тому, что в Сиаме традиционно делают особый, сиамский ром. Белый ром! Коктейльный ром! Самый светлый ром в мире, и он котируется как продукт наивысшего качества – потому что избавлен от консервантов и всяких, идущих от «сумрачного германского гения», химических усилителей вкуса и запаха. Это экспортный продукт, ром великосветских раутов…

Но я не давал утечь ему за границу, к проклятым колонизаторам в столицы Старого Света. Я боролся с белым экспортным ромом, бутылка за бутылкой атаковавшим меня, до забытья, до полного размягчения мозгов, до кисельной мякоти бесчувственного тела…

Отдам должное Вере Оларовской и фон Редзету – в эти трудные дни они взяли на себя тяжкую роль сиделок и нянек при совершенно обезумевшем генерал-майоре в мятом, как у Юденича, мундире… Потому что я теперь, догнавши Юденича, спал в лампасах, кителя не снимая, прямо во всех своих аксельбантах и шёлке орденских лент…

Я уже выучил на службе немало умелых помощников и мог бы почить на лаврах, тем более в обнимку с коктейльным ромом, но я бежал от воспоминаний в конюшни, пьяный, за версту смердящий благородным, но перегаром, и лично проверял, как проходят утренние процедуры лошадей.

– Тайский конюх лукав! – заплетающимся языком говорил я Редзету. – Такой уж это типаж. Если не проверишь – обязательно окатит коня не из подземной цистерны (там качать ручным насосом надо) прохладной водой, а из «высокопоставленной» бочки, где тёплая тухлятина, но зато бери шланг – вода сама льётся…

Я настаивал, чтобы коней умывали прохладной водой. Ругался, наказывал, увольнял. Но всё не впрок: стоит отвернуться – буддисты, презирающие деятельность как грех, непременно пойдут по линии наименьшего сопротивления…

После водных процедур коней нужно было – по моим правилам – тщательно обтереть специальной ветошью. Буддисты этого старались не делать – мол, на солнце сами обсохнут. Обсохнут, конечно! Но от такого обсыхания воды останутся незримые глазу кристаллики водяной соли. Они, засев в шкуре, нанесут такие же незримые микроскопические порезы… В другом климате это было бы ерундой, но в тайском… Там, где воздух, как водяная взвесь, и на каждый микропорез найдется микропаразит…

Потому лошадей я требовал обтирать очень тщательно. За каждым конюхом в моем обширном хозяйстве не уследишь, но я метался по принципу случайной выборки, ловил и карал, карал и ловил, смердел перегаром и добивался результата…

Добив вопросы по всей «конной упряжи», я «отбывал», как положено большому начальству, заниматься сахарными плантациями и теми ценными бумагами, которые хитрый Редзет выпустил под ещё несуществующий сахар. А начальство из Москвы пересылало мне (и, получается, Редзету) большие деньги, нуждавшиеся в, новым языком говоря, «отмывании»…

Формально не имея никакого отношения к конторе под пурпурной вывеской, где лениво вращались вентиляторы и бешено крутились клерки, где возбудённо мечтал о счастье старина Теодорих, я, тем не менее, каждый день вваливался туда, как на работу, сверять таблицы динамики роста с таблицами поставок сырья и наших итоговых рекомендаций.

А в свободную минутку я читал классику, ощущая в себе пусть несвоевременное, но искреннее желание понять пережитое. Услышать прошлое, которое кричало в нашу глухоту лет сто, не меньше.

Как, например, Лев Николаевич Толстой в 1899 году: «…очень обыкновенная история… Незамужняя женщина эта рожала каждый год, и, как это обыкновенно делается по деревням, ребенка крестили, и потом мать не кормила нежеланно появившегося ненужного и мешавшего работе ребенка, и он скоро умирал от голода. Так умерло пять