Сиамский код - Александр Леонидов

– Ах, что вы говорите? Как можно?!

– Большевики, может быть, острее других осознавали, насколько легко и органично человек теряет всё человеческое, как стремительно схлопываются в нём хрупкие условности культуры и как быстро проявляется в нём каннибал из каменного века…

Отчасти это была попытка вербовки, но отчасти – просто крик души. Я ведь воочию видел – как «вдруг» возникает и приближается к тебе зыбким, колким маревом фашизм. И не под треск столь любимых тайскими чернорубашечниками «барабанов освобождения» (барабаны будут после), а в тишине, в интимной роскоши зубной болью пронзающего взаимопонимания при взаимном отторжении…

Когда близкий и родственный тебе человек, уповая на полное твоё понимание, совершенно искренне щерится вопросом: а почему нельзя поедать себе подобных? Почему нельзя делать из них мыло и кожаную обивку кресел? Почему нужно следовать глупому и древнему запрету, придуманному суеверными мракобесами, пребывавшими в трансе религиозного экстаза? И поражает не столько цинизм единокровного, единоутробного с тобой человекообразного, сколько его открытая и подкупающая искренность. Видно, что, разговаривая с тобой, он не считает нужным прятаться, притворяться, играть, он доверчив, как дитя:

– Почему нет? Warum nicht? Why not?

И ты вдруг понимаешь, что объяснить им своё «рабское мышление» не сможешь точно так же, как и они тебе – свою завидную свободу и раскованность…

– Я скажу, – хвастался я непонятно чем, – определение, которое устроит и атеистов: бес – плохое в тебе, что притворяется тобой.

Таковы мысли о самоубийстве. Иногда мне хотелось умереть, а иногда нет. Но ведь не может единое хотеть разного. Значит, подлинное я – только одно из желаний. Согласно логике, я решил, что собственно-я – тот я, который хочет меня сохранить.

Но кто тогда тот «я», который хочет меня убить? Видимо, это паразит извне, «Не-я», проникший в меня. Отсюда я и сделал вывод, что покончить с собой меня призывает кто-то или что-то, выдающее себя за меня. Так и доказал реальность бесов. Честно сознаюсь: есть ли у них копыта или нет – не знаю. Но то, что они сами есть, может быть, как целиком бесплотная, но при этом целиком же реальная сущность античеловека, пытающаяся подменить собой человека, проникая в него под видом него же, выдавая себя за него, – это я знаю точно.

– Прямо-таки точно?! – спросила меня как-то любознательная Оларовская, после сорока весьма возлюбившая философствовать с мужчинами, особенно если они в военной форме.

– Да и не только я. Это и вы, Вера, знаете.

– Кому ж не знать о бесах, кроме как Вере?! – звонко хохотала она, играя смыслами. И предлагала к чаю сдобные баранки. «Как в Москве» – в которой никогда не была.

– И всякий знает. Ощущает и в себе, и в окружающих. Да это и доказуемо «на раз» – и логикой, и опытом.

– И авторитетом отцов Церкви…

– Ну, можно и без них, если вы особенно скептически настроены, Вера Александровна! – засмеялся я. – Хватит и логики с опытом! За глаза!

Давно уж сказано: «Сатана любит являться в облике ангела светла»[72]. Но то говорилось для монахов, которые ждут именно ангела! В более широком смысле сатана является к тебе тем, кого ты хочешь увидеть. К коммунисту он явится под видом коммуниста. А к предпринимателю – долгожданным деловым партнёром, предлагающим пресловутые «300 %» вместо скучных, честных, но серых 5 % прибыли…

А самое главное: везде и всегда бес явится к тебе… под видом тебя! Он живёт на свете, изнемогая от света, много тысяч лет, и он много лучше тебя знает, что являться к тебе с чужими идеями бесполезно. А потому бес отравит не абы какой напиток, а именно и только самый твой любимый!

– Я ещё раз подчеркну: сатана явится вам в том облике, который вы больше всего на свете хотите увидеть!

* * *

Наша дружба с Верой Оларовской, взявшей надо мной после гибели Ани особо плотную опеку, превратилась в роман. Не подумайте дурно, платонический, она была дамой бальзаковского возраста, а я уже ничего не мог, раздавленный плитою скорбей. Но при том довольно изящный, если смотреть психологически, роман взаимных деликатностей получился.

Она следила, чтобы я вовремя питался, не запамятовал пообедать (а я частенько забывал о таком прозаическом долге всякого человека, как отобедать середь дня), утешала меня умными беседами, приятно являла своё неравнодушие ко мне. А иногда, как раньше, вывозила меня «развеять тоску» в наилучшие, только ей одной из всех русских, знакомые укромные и очаровательные уголки тропического побережья…

Я – не могу сказать, что развлекался этим, но – несколько отвлекался, и то славно! Боль, разъедавшую изнутри, несколько стравливали бирюзовое море, белый песок, быстроходные джонки со специфическими парусами, массаж красавиц неопределенного пола – все было к нашим услугам. Раньше ни я, ни коллеги из Абвера этим не пользовались… Кто-то не хотел, а большинство – как и я – просто не могли.

– Может быть, – охотно и многословно рассказывал я Вере Александровне, слушавшей, кивая, и с ободряющей улыбкой, – я многое в жизни получил незаслуженно, но незабываемую квашеную капусту, пересыпанную гранатовыми зёрнами, прямо из лоснящейся соляной пропиткой дубовой бочки в Отцово-Зузлово, – я заслужил…

И дальше повествовал ей про малоизвестную её «историческую Родину», таинственную страну снегов, в которой, чтобы залезть в кадку совершенно по-деревенски, без церемоний, пятернёй, – нужно было поднять доску гнёта, придавленную крупным и округлым речным камнем-голышом.

– Так вот, – хвастался я с наигранным легкомыслием, – эти камни, по крайней мере, некоторые из них, носил я. Собственнолично!

И в данном случае, при всей моей вынужденной лживости, я нисколько, ни на полноготка, не солгал!

Я носил эти гнёты с реки Подкаменки, издалека, по парно́й жаре, пыхтя в белой исподней рубашке, в сельской местности по случаю зноя служившей мне верхней одеждой.

Камни могли, конечно же, принести и зузловские мужики, тем более что раньше они всегда так и делали, но в этот раз, обуреваемый благородством идей катедер-социализма (пронесло же нас знатно потом после этого катетера), я вызвался заменить в доставке капустного гнёта угнетённых.

Капусты у Званьевых в тот год было много, больше обычного, они по части квашения, как говорится, «расширяли промысел», кадки закупали у бондаря, а уж гнёты от речного обрыва носил им я, безвозмездно.

Вспоминая, я закрывал глаза – и отчётливо видел, словно бы второй раз переживал свою жизнь, проматывал её как киноплёнку…

Сейчас мне эти прогулки через мозаику солнечных бликов, изумрудных в преломлении