Сиамский код - Александр Леонидов

– Пусть Фан Кло Цзе сам решит, как её похоронить! – приказал Танарат.

– Есть немецкое кладбище, есть русское… – подсказал мне ставший в эти дни особенно услужливым фон Редзет. Он, протрезвев, уже не грубил и не плакал, а вещал похмельным глуховатым голосом сострадания, стоя под руку со скорбной Верой Оларовской. – Но сама она, как бы предчувствуя смерть, имела странный каприз…

– Да, да… – сбивчиво закивала траурная Оларовская в чёрной наколке и вуали. – Женская блажь, она вас, Александр Романович, ни к чему не обязывает… Но Аннэ – дня за два или за три вдруг говорит мне: если умру – похороните по местному обряду…

– И мне тоже так говорила! – согласился набыченный, чтобы не расплакаться, Ванчай, кормчий нашей конспирации.

«Я ведь знаю, зачем ты хотела, чтобы тебя скормили сомам, девочка моя! – думал я. – Это не женский каприз. Это твоё покаяние перед твоей жертвой, пусть и принесённой на алтарь твоей веры, но не отпускавшей тебя с упорством достоевщины… Ты единственным доступным тебе способом уравняла себя с этим напыщенным и подловатым ничтожеством, Пельвонским, и решила в долину смертной тени пройти с ним по одной доске…»

– Я исполню Анечкину последнюю волю! – сказал я безутешным друзьям.

– Как же так?! – заметался Редзет. – Без отпевания?! Языческим обрядом?!

– Молись за неё священномученику Уару, Тедди, – мрачно возразил я этому внезапному и нелепому приступу благочестия у лютеранина. – И пророку Ионе, ходатаям некрещёных… Она была атеисткой…

На той же самой длиннохвостой, как ласточка, гондоле, на которой под прикрытием лепестков так и не раскрывшейся любви составлялись мои шифровки, «Иван-чай» увёз нашу пёструю компанию к омуту прощаний.

Останки Анюты уместились в детском маленьком гробике – так мало оставила мне авиабомба. Где-то здесь, на дне, усыпанном дочиста вылизанными костями поколений, белеют и кости Винклера-Пельвонского, думал я. Этого мелкого беса, с того света заманившего сюда Аню фон Клотце…

Очень просто и обыденно, как и положено у буддистов, ничему не удивляясь, прикормлено и приручено в ответ на плеск весла и шум мотора поднялся посреди кумачовых в закатном солнце вод на поверхность работник ритуальных услуг, трёхметровый сом-людоед. Сколько лет – или, может быть, веков?! – он вырабатывал привычку снисходить к человеческой слабости всё время умирать?

Огромная пресноводная акула ходила вокруг нас кругами, и, согласно обряду, я должен был высыпать перетлевшее гробовое содержимое, ему на радость, себе в успокоение. Убивала не столько нелепость происходящего, сколько будничность. Несколько тайцев смотрели на нас с берега, приставив смуглые ладошки козырьками к бровям, возможно, это были наёмные плакальщики, промышляющие на кладбище, как и сом-могильщик…

– Не тяни, Саня! – попросил с дрожью в голосе, гуляя выпуклым кадыком, Теодорих. – А то я не выдержу…

– Это так ужасно! – согласилась Оларовская.

И только «Иван-чай» с каменным лицом не видел в процедуре ничего экстраординарного.

Я взялся за оцинкованную казённую крышку гробика, нетипичного для военного морга, чтобы высыпать гунчу его законную добычу.

Вместо этого я, поддавшись порыву слабости, прыгнул в воду сам, как был, в сапогах и генеральском кителе, во всех этих нелепых орденах, орденских лентах и аксельбантах, догнавших меня из юности на другой стороне земли.

– Господи! – визжала Оларовская. – Александр Романович, что вы делаете?!

– Ацхель, немедленно вылезай! – требовал Редзет. – Что ты удумал?!

Иван-чай тянул мне весло, чтобы я мог ухватиться, а я отталкивал древко помощи, орал, как бесноватый, колотил руками по вонючей воде и требовал от сома:

– Давай, тварь! Сожри меня! Это я должен тут быть вместо неё! Это моё место, которое она заняла без очереди! Ну, давай же! Это твоя работа, мразь, сожри меня вместо неё!

И ещё что-то мычлявое, нечленораздельное, совершенно неуместное над бездной погребального омута…

Гунч недоумённо плавал вокруг меня, словно бы по циркулю вращаясь: он никогда ещё не встречал таких активных покойников.

– Давай же, сволочь! Сожри меня! – орал я, бешено колотя руками по мутной и зловонной, пропитанной трупным ядом воде омута. – Это я должен быть вместо неё! Я, а не она! Давай, я жду, сожри меня, тварь!

Поскольку гунч медлил – я, сам себя не помня, ярил его ударами. Я засадил ему хук справа, потом слева, прямо в его шероховатую колючую морду, но просчитался. Не думаю, что сому-великану было больно, но ему стало обидно. Шаблон питания окончательно распался в его мезозойской голове, если он сперва имел какие-то сомнения на мой счёт, то теперь они развеялись: перед ним не его добыча! Неизвестно что, но опасное, противное и несъедобное! Гунч так с родом человеческим не договаривался. Уговор был – с прадедами нынешних тайцев – хоронить их мертвецов, а не возиться с упругими и беспокойными живцами…

Тайцы на берегу возмущённо галдели и недвусмысленно махали кулаками: в их понимании моё поведение нечестивого фаранга было хулиганством на кладбище, осквернением могил…

Гунч полтораста лет служил людям могильщиком. В его пусть холодных, но мудрых рыбьих глазах отражались недоумение и обида: за что я его избил? Гунч, даже если когда-то во младости своей и нападал на живую добычу, то давно уж оставил это хлопотное занятие. Хладнокровному существу не нужно много пищи. Кушать ему предлагали чаще, чем ему требовалось…

Трёхметровый, склизкий, как лежалая падаль, и толстый, как бревно-топляк, гунч никогда не подводил людей. Размеры гунча вполне позволяли ему проглотить меня, или хотя бы откусить мне руку крючковатыми жуткими на вид зубами огромной пасти. Но гунч вильнул хвостом и ушёл на глубину. Он не желал возни с живой плотью, тем более что она невкусна для сомов. Умри – а потом уж приходи – без слов сказал мне гунч, тайский Харон…

– Прекратите, Фан Кло, умоляю! – заклинал по-тайски Иван-чай. – Гунчи не едят живых! Разве только детей иногда, если те в неположенном месте купаются… Да и то только маленьких… Нельзя приплывать к гунчу раньше смерти! Это кощунственно и просто глупо!

19

23 февраля 1941 года Риббентроп, беседуя с японским послом Осимой, сменившим на этом посту Курусу, заявил: «Мы внимательно наблюдаем за развитием событий на востоке Европы… Германо-русский конфликт привел бы к гигантской победе Германии и ликвидации советского режима. Надеюсь, Япония примет в этом участие…»

Осима был уже не Куруса. Он улыбался и помалкивал. Кровь экваториальных жертв пробудила низменные инстинкты наживы в японском тигре. Все больше генералов и адмиралов в Токио склонялись к мысли, что воевать на юге прибыльнее, перспективнее и безопаснее, чем на севере.

Недовольный Осимой Риббентроп вытребовал в Берлин японского министра иностранных дел Мацуоку. Здесь германское руководство окончательно раскрыло карты: