Сиамский код - Александр Леонидов

объясни, Сашенька, зачем?! Зачем ты их сюда тащишь?! – чуть не плакала Оларовская. – Это моя страна, здесь мои друзья, здесь живут хорошие и добрые люди, а вы прямо на аркане тащите их в войну, на которой многих убьют, а многих покалечат…

– Ты правильно заметила, Вера… – потупил я взгляд. – Тащу их сюда на аркане! Потому что, если ты заметила, здесь юг! А мне позарез нужно, чтобы они не появились на севере, понимаешь логику?!

– Ты… вы… – Оларовская вздрогнула, будто её нагайкой хлестнули. Пенсне безвольно упало с её переносицы и свисло на снурке. – Вы спасаете Совдеп?!

Я пошёл ва-банк. Я уже привычен стал так делать. Я сиамского фюрера завербовал – неужели я не смогу завербовать симпатизирующую мне экзальтированную дамочку?!

– Я спасаю человечество, Вера, – рубанул я с плеча, как в сабельной атаке. – Как ты уже, наверное, поняла, западные демократии Гитлеру – merde [фр. – «дерьмо»] для сапога: единственный риск наступать на них – запачкаться… Если японцы вместе с немцами нажмут с Амура – во всем Божьем мире останется только вот это… – Я, оттопырив рукой изнутри свой полуфренч, яростно потряс значком бешеного слона на красном поле.

…С огарью в горле, раскалённом горном пережжённых страстей, которую уже нельзя «разуглить» назад, понимаешь, какая же это странная затея – строить людям высокие отношения, ненавидя низость их природы…

– Это дьявольщина какая-то… – утерла мигом взмокший лоб Оларовская очень женственным, беззащитным жестом. – Здесь нашли себе дом и приют тысячи русских беженцев после революции… Им здесь дали работу и хлеб – хотя сами тайцы живут совсем небогато… Здесь наши храмы и часовни, которые никто не рушит, здесь подвизаются последние монахи Оптиной пустыни в парке Лумпини – и сюда я своими руками должна тащить мировую войну?! Только ради того, чтобы выдразнить японцев из Маньчжурии?!

– Это очень тяжело, – согласился я, расстёгивая полуфренч с орденами и аксельбантами.

Прижал к себе бедную, напуганную артиллерией войны, «барабанами освобождения» птичку Оларовскую. Приласкал по-петербуржски нежно. Но говорил при этом, нащупав в объятиях податливость женской натуры, с предельным металлом в голосе:

– Да! – сказал я, решивши всё бесповоротно за нас обоих. – И ты вместе со мной будешь в ногах у них ползать, чтобы они сюда пришли! Сапоги им будешь вылизывать, сдохнешь, если надо, чтобы они сюда пришли, – потому что не ты, ни я, никто, ничто на Земле не может быть сейчас важнее этого прихода… Аня погибла – а мне даже скорбеть недосуг! Понимаешь?! Мы перенаправляем локомотив мировой войны на тупиковые рельсы, сводим его с центральной магистрали истории, ты это хоть понимаешь?!

– Я так не могу… – крутила хорошенькой головкой несчастная Оларовская. – Не могу… Я тоже люблю Россию, это моя прародина, но так… Почему Бог сам не пошлет войну в тупик, почему мы должны подменять Бога? Я так не могу…

Но она смогла. Смогла, по крайней мере, промолчать о том, что узнала, а там уж – лиха беда начало, как у нас, русских, говорят!

* * *

Пока Мацуока в Москве подписывал свитки мести, я гостил у самого фельдмаршала Пибула на его личной крокодиловой ферме. Первое, что об этой ферме вспоминаю, – нестерпимую вонь, как будто ты обложен тысячью разлагающихся трупов в колодце падали.

Жирная вонь ничем не отличного от тления крокодильего пищеварения пропитывала всё, обустроенное в иных отношениях со вкусом и не без шика: и висячий сад камней, семирамидским макаром сбегающий к гостю террасами, и тихий скверик для размышлений в уединении, и фонтанчики для прохлады.

Струи их, тугие и бодрые, сбегали в выложенные камнем чаши, где в тесноте да не в обиде плавали умные сиамские оранжевые карпы. Они подплывали к глади вод, неторопливо брали прикормку прямо из моих рук, и, казалось, вот-вот заговорят, настолько осмысленным казался их пристальный взгляд…

В ветвях что-то уже говорили по-человечески попугаи: яркие и крикливо-пёстрые ара, неразлучники, туканы. И только мёртвые, склизкие машины смерти, крокодилы, в чью честь тут всё обустроено, – ничего не говорили и ни о чём не думали…

Крокодил вблизи кажется чучелом, куклой, механизмом. Его сытая неподвижность завораживает. Многие замирают с широко открытой пастью, и кажется, что они поют беззвучную песню. На самом деле это созданный тропической природой капкан. Если что-то коснётся мёртвого с виду оскала – он схлопывается мгновенно и шумно, с громким звуком, как будто кто-то в поместьях нашей юности в сердцах захлопнул крышку рояля со всей силы…

В тоскливом лакированном смраде этих развёрстых могил спасает только дождь. Моментальный сиамский дождь берётся в сухой сезон из ниоткуда и пропадает в никуда. Когда он «включён», то вода стоит стеной, а все тропинки превращаются в ручейки. Кажется, что такой потоп надолго, но – как по щелчку пальцев – ливень вдруг исчезает, и вся свежесть, которую он вроде бы принёс – тоже… И кажется, что не было никакого дождя, он только приснился!

Пибул посчитал полезным в мой приезд показать мне, что бывает в его стране с врагами нации. Как нечто само собой разумеющееся, как часть некоего шоу для туриста, – с бетонной серой ограды крокодильего пруда столкнули вниз связанного человека с кляпом во рту. Кричать несчастный не мог, но извивался, как червяк, и пытался отползти от кромки мутной, вонючей воды…

Я смотрел на безымянную жертву режима, а Пибул на меня, внимательно изучая мою реакцию. Это уже хорошо знакомый мне азиатский метод – попытаться вызвать на откровенность шоком какого-то немыслимо-кошмарного зрелища.

Крокодилы охотятся очень своеобразно, отталкивают друг друга, выпрыгивают из воды через спину товарища… Я оказался в аду, где казнённого рептилии заживо рвали на куски, потому что крокодилы не умеют жевать, их могучие челюсти – не больше, чем пассатижи или щипцы…

– Поверьте, Фан Кло, – тихо сказал мне Сонграм, поднимая коктейльный, раструбом, бокал, – это не доставляет мне никакого удовольствия. Просто реалист отличается от дурака тем, что понимает: это нужно. Если этого не сделаешь ты, то это сделают с тобой. В Европе тоже так?

– Да, безусловно так, ваше высокопревосходительство! – пробормотал я, утирая лоб.

Единственное, что хорошо в крокодильей казни – то, что она быстрая. Крокодил слишком туп, чтобы растянуть удовольствие или поиграть с жертвой, как кошка с мышкой. И у крокодилов тоже конкуренция: замешкаешься – покушает другой…

– Мне нравится ваше мужество, Фан Кло! – сознался Пибул. – Извините, что потчевал вас таким неприятным зрелищем, позвольте угостить кое-чем более вкусным…

И мы с места казни перешли под тент, на дегустацию блюд из крокодилов-людоедов.

– Как вам блюда из крокодилов,