Сиамский код - Александр Леонидов

сознался Пибул. – Государство, которое пытается убедить людей, что действует по закону и справедливости, – пособничает коммунистам, заигрывает с ними и провоцирует смуту. Даже если само этого не понимает – ведь незнание не освобождает от беды! Если ты сам начал разговор о законе и справедливости, то тем самым даровал право собеседнику поддерживать его.

Этим вы портите людям головы, пускаете их мысли по ложному пути, сами напрашиваетесь в подсудимые к собственным рабам!

Всё начинается с этого приглашения к диалогу, понял я, глядя на французов! Государство не должно заигрывать с болтунами в диалогах о нравственности. Его державный долг – донести до подданного простую мысль: не твоё, сучонок, дело, рассуждать, правильно или неправильно я поступаю! Твоё дело молиться, что оставлен в живых, потому что я в любой момент могу на этот счёт передумать! Не нужно сверять мои дела ни с какими книжками, мне плевать, что там написано, я и без книжек твоих скажу тебе, что никакой небесной воли я не исполняю. Потому что оной нет – читай Дарвина! Моя воля – высшая, последняя и окончательная…

Пибул, конечно, льстил себе: среди больших крокодилов он был мелковат. И его воля – даже на пике его удачи никогда не становилась высшей, последней и окончательной.

Но в 1941 году Пибул поступил по своей воле. Историки доселе гадают – что это было? В самый разгар мировой войны Таиланд вдруг делает неожиданный выбор и восстанавливает давным-давно, в куда менее драматичных условиях, прерванные дипломатические отношения с Москвой. Несомненно, это была демонстрация намерений, декларация – потому что ещё несколько лет СССР не присылал в Бангкок своего посла. То есть, понимаете? Дипломатические отношения есть, а официальных посольских работников нет!

Тогда кто их заменял? Ну, ведь кто-то должен был подписывать, вручать и читать бумаги! И ответ очевиден даже для тех, кто не знаком с деталями: если официальных сотрудников посольства не было, то всё это делали мы с Оларовской, неофициальные посланники советской страны…

* * *

Спустя годы, в Москве, я подробно до занудства объяснял свои выводы очевидца в самых разных местах: начиная от грозного МГБ и заканчивая приторно-слащавым МИДом. По всей видимости, нигде особо не преуспел – однако меня не посадили и не расстреляли, стало быть, кое-что всё же поняли. Не всё. Но кое-что. Иногда этого достаточно. Надеюсь, что и в этом случае стране моей этого достанет для выживания…

– Понимаете, – улыбался я, – мой старый приятель Пибул Сонграм, он же «в девичестве», до брака с тайским нацизмом, Плек Китта Санка – далеко не самый успешный полководец, отнюдь не самый великий деспот, и не самый жуткий кровопийца среди себе подобных!

А потому он, может быть, более всего прославился в мировой истории, для которой в целом мелковат, своей притчей о «котле дураков», переведённой ныне на все основные языки планеты. Суть притчи, по-буддийски витиеватой, в том, что дураки не хотят выделения пара из котла, полного воды. Но потушить огонь под котлом они тоже не хотят. И они начинают выдумывать разные способы – как сделать, чтобы вода паром не оборачивалась?

Одни наглухо закупорили котёл и выдумали, что раз пар из котла не выходит, то его и нет. Потом котёл взорвался и всех их обварил крутым кипятком. Другие, осознав, что крышка для котла – не выход, стали дуть сверху. Мол, охладим воду, она и не закипит. Наклонялись всё ниже и ниже, дули-дули, устали, перестали, пар ударил им в рожу и обжёг до слепоты. Третьи дураки решили, что если они отвернутся, не видя пара, и будут бормотать заклинания о том, что его нет, и ни в коем случае не смотреть в сторону котла, то тем исключат оборотничество воды. Пока они так сидели спиной к костру, из зарослей бамбука вышли воры, подошли к их затылкам, аккуратно прицелились, прибили и ограбили.

– Суть понятна! Но к чему всё это?!

– Вот и Пибула тоже все так спрашивали. На что он хитро улыбался, совсем теряя на лице и без того узкие глаза, и объяснял:

– Нельзя сберечь частную собственность так, чтобы она не выделяла из себя террористических методов самоутверждения! Пока горит огонь, будет и пар, а кто боится пара – окажется обваренным, или обожжённым, или стукнутым! Всякое человеческое желание имеет три разрешения: исполнение, страх или смерть. Если кто-то хочет сесть на ваше место – вам придётся его убить. Не хотите убивать – тогда сильно его напугайте. Ну, а если вы и пугать брезгуете – остаётся только одно: он придёт и сядет на ваше место!

И я нажимал, драматически, с паузами и ударениями, настаивал, продавливал, напирал на собеседников:

– Знаете ли вы, кто такой антикоммунист? Это ведь не всякий, кому коммунизм эстетически претит! И далеко не всякий! Скажем, мой покойный тесть страшно был далёк от коммунизма, однако же антикоммунистом стать не мог. Он, может быть, очень даже и хотел – но по плюшевому мягкодушию своему был органически неспособен стать чьим-то врагом. В борьбе антикоммунизм обречён обретать всё более резкую, а потому и всё более уродливую форму, превращаясь по сути своей в ненависть к человеку и всему человеческому. В просторечии мы называем это «фашизм», но ведь это лишь слово, и слово ни о чём: фашина, пучок…

Но если появляется кто-то под видом мессии и говорит: «Заповедь новую даю вам, да ненавидьте друг друга!», подготовленному человеку нетрудно понять, что этот лжемессия – Антихрист.

– Ненавидьте друг друга, любя себя, сдирайте друг с друга кожу – чтобы было чем обтянуть кожаную мебель!

Фашизм ведь, в сущности, именно это, а не факельные марши и не нарукавные повязки с рунами…

* * *

Под словом «карманный» мы понимаем нечто небольшое, несамостоятельное, второстепенное. Карманные деньги или карманная оппозиция, или пресса, или мелочный вор-карманник, стянувший грошик в «конке» у ротозея… Оттого и выражение «карманный соблазн», «соблазн кармана» – кажется нам чем-то неопасным. Но это ошибка, которая очень дорого обходится истории! «Соблазн кармана» – под которым я разумею внезапно возникшее у маленького человека желание что-то, ранее недоступное ему, получить к себе в карман, – обладает колоссальной силой и жутчайшей непредсказуемостью.

Человек жил с вами бок о бок двадцать, тридцать, сорок лет, и вам кажется, что вы знаете его как облупленного, и вы с ним пуд соли съели – и все эти годы он казался вам порядочным, нормальным, достойным. А на самом деле все эти тридцать или сорок лет ему никто ничего не предлагал