Сиамский код - Александр Леонидов

После мне даже и в России, по осени, в каждом опавшем листке мерещились бабочки, мне кажется, что жёлтые листья только притворяются мёртвыми, а вот сейчас раскроются и полетят вверх…

Бабочек из сумасшедшего сна дополняли громадные стрекозы-риотемисы, разноцветные и механические на вид. Только налюбовавшись на риотемисов, я стал понимать то, что в петербургской юности было мне непостижимо: зачем стрекоз поэты зовут «смертными» или «ассирийскими»…

В этом волшебном антураже Зазеркалья Тедди, с тарелкой жареной слонятины в руке, размахивая обманчиво-европейской вилкой, изложил свой коммерческий мега-план. Я переводил, а высшее тайское руководство благосклонно, улыбчиво выслушало.

– Сиам – это сахар, по крайней мере, для европейца, – сделал собственнолично теоретический экскурс сиамский фюрер, который вообще (это была его слабость, одна из немногих) очень любил поучать. – Сахар по-тайски – น้ำตาล, а коричневый цвет – สีน้ำตาล, то есть, дословно говоря, «цвет сахара». Поэтому коммунистам пришлось у нас переиначивать пропаганду: европейское выражение «коричневая чума» звучит для тайского уха как «сладкая болезнь». А «коричневая рубашка», пугающая «левых» в Европе, моего тайца не напугает. Прозвучит как «сахарная одежда».

«И в этом что-то есть! – думал я. – Если считать фашизм болезнью человеческой цивилизации, то это, само собой, венерическая болезнь. Болезнь любви. У человека примитивного, полуобразованного, нахватавшегося в просвещении лишь верхушек, любовь к своим вполне привычно и зверино выражается в ненависти к чужим. Которые в этой схеме – добыча. Для тех, кого любишь и кормишь…»

– У нас плохо с рафинадом, – нарезал задания сиамский фюрер, уже сочтя Редзета своим корпоративным сотрудником. – Рафинируем недавно, и очень мало… И белый сахар пока у нас менее сладкий, и получается очень-очень дорогой, только для самого высшего света. Я имею и компетенцию, и желание решить эту проблему, ваше высокопревосходительство! – врал Редзет, как у него заведено, на голубом глазу и самозабвенно.

– Люди мало понимают! – жаловался Пибул, ощутив родственную душу. – Хотя у нас сахарный тростник растёт, подобно сорняку, на любой кочке, мои тайцы пока больше любят кокосовый сахар, который выбирают из кокосового молока, и пальмовый сахар… Потому что лентяи, им лишь бы «сабай»… А с тростником возиться нужно…

– Мы это исправим! – буровил начальство преданным взглядом жуликоватый Тедди.

– И ещё проблема – вот с теми, кого сегодня едим, – откровенничал вождь, – вы тоже столкнётесь! Главный бич тростниковых плантаций – слоны. Они воруют у моих тайцев сахар. А для тёмного народа они – священные животные, неприкосновенные Ганеши, и потому они нагло, стадами заходят на поле, и не только. Иногда атакуют обозы на просёлках в обрамлении джунглей и, пользуясь своим статусом, а ещё своей силой, – отгоняют тайцев от телег… Мои тайцы первые в мире сладкоежки, – похвастался в итоге суровый Сонграм и улыбнулся, что с ним бывало редко. – И не только в десертах, они в супы и соусы добавляют много сахара…

– Подсыпают перед едой в нашу традиционную рисовую кашу тёк, – с улыбкой добавила его супруга, – непременно кладут в священный салат сом там… Ну и так далее…

– Ну, так давайте сделаем нашу жизнь более сладкой! – рекламно скалил белые зубы Редзет.

– Согласен! – кивнул Пибул. – Со стороны правительства устроим всё, чтобы вам помочь!

* * *

Аннэ, ревнивица, сделала всё, чтобы вдовец фон Редзет нашёл себе утешение в девушке-офицере Мали, приставленной ко мне режимом, и даже отдала им для прогулок нашу «почти венецианскую» гондолу с «Иван-чаем» на корме. Пущай, мол, плавают! Нечего, мол, этой Мали возле тебя, Саша, вынюхивать, ясно же, кто она и с какой целью в дом твой вхожа…

– Главное, чем заражает любого прикосновение к России, – ворковал приободрившийся Тедди, под руку сводя Мали на борт риаханга, – своего рода магия русских… Она на всех действует – немцев, евреев, китайцев… Неожиданный для народов-роботов вопрос «Зачем так жить, если можно жить не так?».

Мали-Жасмин загадочно улыбалась и кивала ему. «Если Тедди постарается, то одним русофилом в мире станет больше», – подумал я.

Наверное, просто так совпало, но доселе подозреваю, что слоновье мясо что-то делает с женским стыдом. Потому что, накушавшись слонятины, моя Халва стала в тропической ночи совершенно бесстыдной, заверяя меня, что моя «терапия» полностью состоялась, и она не знает, кого поздравить: врача или пациентку.

– Я тебя совсем больше не боюсь, Саша! – сказала она, пристально и в упор глядя на меня наркотически-расширенными васильковыми глазами. – Совсем, понимаешь… Что-то щёлкнуло внутри, и всю ту грязь моего прошлого… её как бы смыло! Я совсем, совсем не боюсь теперь твоих прикосновений…

– Я так понимаю, сегодня ты опять спишь в моей спальне? – приподнял я бровь, холодно, как и положено лечащему врачу.

– Да. Но теперь уже по-взрослому, Сашенька… Тебе это удалось… Ты изменил меня… Изменить женщину – гораздо сложнее, чем изменить ей, но ведь и куда почётнее, ты же согласен?!

И она, обвивая мне шею руками, игриво повисла на мне.

Я чуть-чуть мстил. Не по злобе души, а так, знаете, с воспитательной целью. Эти строители нового мира – горазды старый мир хаять, а вот мы ещё посмотрим, чего у них самих получится! Своё создавать – не соседское бранить, подмечая бдительно, где у соседа плетень кривой, а где побелка выпачкана… По крайней мере – понял я в ту ночь, накушавшись слона и пряных тайских поучений Пибула, нежданно получив на десерт сладкую Халву, – любовь у этих строителей нового мира, при всём их фанатичном романтизме, – стара, как мир. Та же самая, как у Адама и Евы, несмотря на классовый анализ и их якобы происхождение от обезьян…

– В своё время, Аннушка, – мстил я чопорно, – ты мне очень компетентно объяснила, что такой, как я, может принести женщине только горе и несчастье. Я принял твою логику и поверил. И стал неуверенным в себе, и решил больше не сотворить ни одной несчастной…

– Мы, женщины, парадоксальные существа! – лукаво улыбнулась Аннэ. – Ты ещё не понял? Может быть, то горе – безусловное, очевидное, горькое, то горе, которое ты неумолимо, как чёрный рок, несёшь нашей сестре, – это и есть наше единственно возможное женское счастье? Никогда не думал о таком?

– Это слишком уж диалектически для меня! – сознался я, на пару секунд «повиснув» в раздумье.

Первое пиршество нашей любви, слишком долго застревавшей на стадии тактильного «аперитива», сорвалось в сладкую и обильную замысловатость, самую странную в моей жизни. Аня в постели словно бы раздваивалась, и я, кажется, догадываюсь, почему.

С одной стороны, мои