Сиамский код - Александр Леонидов

На что рассчитывал этот правдоискатель? Что я мог сказать Званьевым? Они были – какие-никакие, но всё ж землевладельцы. Я же, формально принадлежа к их сословию, отстоял от земли ещё дальше и понимал в ней ещё меньше.

Первым делом я предложил дворянский каламбур – переименовать Прова Ряховатого в «Плов Ряховатый». То есть в азиатское кушанье.

– Каково? – ликовал я.

Оценили, что «недурно». Но помогло, как вы догадываетесь, мало…

Я ездил в рессорной пролётке к этому коварному Плову Ряховатому, застал всклокоченное и как бы безумное существо, торчавшее густым волосом во все стороны, как львиной гривой, и пугавшее всех окружающих, а своих близких – более всех. Пров жил на тёсовом дворе, богатом, но грязном, носил дёгтем драеные сапоги, топор за подпояской, как шиллеровский разбойник, хоть сейчас выводи на сцену!

При сём чудовище это говорило тонким фальцетом кастрата, плаксиво и жалостливо, пытаясь сойти за ребёнка и путая меня (а Званьевых тем паче) диалектизмами народных говоров. Пров, кажется, специально учил всякие наречия со всех уголков империи, включая татарские и малоросские. Его печаль была «журбой», как в Полтаве, а вместо «идём» он сказывал «айда», как в Уфе и Казани. Умысел ясен: говорить с чиновником или барином словно иностранец.

Глаза он всё время пучил, гримасничал, давил на сочувствие, хныкал, норовя всплакнуть. И стонал «милай мой», фамильярно, потеряв чувство ранга. Теребил полы своего добротного армяка так яростно, словно задумал, в библейском жанре или как в античной трагедии, – «разодрать одежды своя».

Он ловко усвоил, что современный ему барин, хоть в вицмундире, хоть в сюртуке – на «сердцах слаб», «а пужаться во наши дёны следует лишь того, который в поддёвке».

– Ну, что поделать, мой друг! – сказал я Ивану Ардальоновичу. – Нарождающаяся буржуазия!

Столичную политэкономию я знал гораздо лучше, чем агрономию и севооборот, более уместные зятю помещика. И то сказать, «ячмень» в глазу общества разглядывать куда легче, чем ячмень в поле вырастить!

Сиречь, умел я с умным видом, с моноклем в глазу сказать, что косматый зверь Пров Ряховатый – «нарождающаяся буржуазия», которая «похоронит вырождающееся дворянство». А вот поймать Прова за руку на торговле горчицей и горчичным маслом – не умел.

Благодаря Численникову я примерно представлял себе аферу Прова, но задним числом с ней ничего нельзя было поделать. Ведь хитрый зверь, втёршись в доверие к землевладельцу, сумел получить у того разрешение увести землю под пары, именно под горчицу. Разрешение было устным – но не станет же камергер Званьев марать дворянскую честь, солгав в суде, под присягой! – что разрешения не давал. За что же судить Прова? Он ничего не заплатил помещику из выручки за горчицу, так у них изначально уговора не было такого, для помещика «поле на роздыхе» и «покамест не родит»…

Вооружённый этим знанием и сочувствием земского статистика, я мог бы поймать Ряховатого в следующий раз, так сказать, на будущее. Но я неплохо знал людей. Видел роли. Видел, например, что статистик Численников влюблён в мою Софи и волком на меня смотрит, а сотрудничая – превозмогает себя ради благородства. И, зная людей, я понимал, что Пров об следующий год придумает что-нибудь новенькое, а эпопея с оптовыми поставками «барской приправы» в «Петербурх» – перевёрнутая страница…

Пров Ряховатый – существо хтоническое, вросшее в землю, и когда он сменил лапти на козловые, гармошкой, по-мужицки щеголеватые сапоги (а судя по всему, сделал это недавно), он корнями ещё глубже в землю врос. Всё же наше светское общество, включая и меня, прибившегося к землевладельцам «барина без земли», – как пушинки одуванчика: дунет первый ветер – и разлетится белый пух далече…

Так и вышло. Я вон до Сиама долетел! Где обсуждаю с неугомонным фон Редзетом посадки сахарного сорго. Сам себе удивляясь, обсуждаю посадки «старшего брата» нашего голубого на зорях, как морская волна, лугового мятлика…

* * *

– И не говори! – ностальгически вздохнул Тедди, за ресторанным столиком слушая мои «сопли» про мятлик былых урожаев в губернии страны, которой больше нет. – Эх, было, было!

– Ну а раз так, давай закажем «било-било»! – предложил я. – Это сиамский «суп памяти». Теплый десертный суп из жемчужин тапиоки в кокосовом молоке для обострения чувств тех, кто вспоминает…

Щадя чувства Редзета, я умолчал пикантную подробность: о том, что желейные тапиоковые жемчужины местные зовут «лягушачьими яйцами» из-за белого цвета, который появляется в серединках шариков после приготовления. Вряд ли моему коллеге по баронетству понравилась бы идея накушаться лягушачьей икрой, он и парижскими лягушачьими лапками, насколько я помню, брезговал, а они аристократам всё ж привычнее!

Далее, уже к вечеру, Теодориху потребовались листья и корни пресловутого черного перца, которые помогают снять боль в животе, хоть я доселе не считаю себя в том виновным. У Аннэ, впрочем, было другое мнение – но её же хлебом не корми, дай в мой огород камушек кинуть!

Грубее говоря: я не думаю, что Тедди пронесло с «лягушачьих яиц», и полагаю куда большую роль местных фруктов, на которые Тедди навалился со страстью любознательного, ребячливого, «открытого всему новому» неофита.

Что ж, гостить в Сиаме и не продегустировать его фруктовые развалы было бы для любого непростительно! Но тут есть железное правило для европейцев, которое я Редзету сказал, а он проигнорировал: никогда не гулять по фруктовому раю без опытного Вергилия, дабы не провалиться в круги ада!

Аккурат к визиту Редзета начался пышный сезон рамбутана, ярко-красного фрукта в мягких зеленоватых волосках. Его мякоть желеобразна и по вкусу напоминает виноград. При этом внутри массивная косточка, а кожура легко снимается пальцами. Что старина Тедди и делал, да так часто, что доигрался до кишечной лихорадки!

Несомненно, подтолкнула его и тайская папайя, как в составе полюбившегося ему легендарного сиамского салата «сом там», русскими острословами переименованного в «а щука где?», так и натуральным образом. Редзет вкушал её, смачно и аппетитно надкусывая оранжевую, как у облепихи, кожуру, всасывал, как устрицу, сочную красноватую мякоть, сплёвывал черные косточки, которые по этикету здешних мест принято удалять ложкой.

У бедняги ещё акклиматизация не закончилась, а он усугубил черное действие непривычных фруктов неотразимыми (тут не спорю!) тайскими желеобразными десертами. Тедди безвольно капитулировал перед пальмовыми сердцевинками и жемчужным саго. И ландангом[65], и «каонгом» – пальмовым орехом.

Сам себя сдержать не умел, да и мы недоглядели!

Кто злоупотребляет дарами маниоки, становится маньяком! – гласит русская народная эмигрантская мудрость (по-еврейски – «хохма»), гуляющая по многочисленной русской общине Сиама.

В итоге Редзет добавил хлопот нам с Аней Халвой: в полубреди,