Сиамский код - Александр Леонидов

– На что я пошёл?! – скептически кривил я лицо. – Сгнил?! Есть на свете подвиги, но облик сифилитика – не самый доблестный из них… Сколько живу, ни разу не помню, чтобы за гнойные язвы ордена раздавали!

Для европейца любой сиамский сезон тяжек, но когда муссоны уходят, подсушивая путь за собой, – становится легче дышать. Однако перепад для северян дичайший, какой-то моментальный, внезапный: только вот всё было зыбко, как кисель от июньских тропических ливней, и сахарные пальмы, набухнув от тёплой сырости, вздымали свои пышные гривы, словно боевые кони, заслышавшие звук полковой трубы. Необозримые рисовые болота разливались по квадратам, как желе в менажнице, по ним бродили, по икры в мутноводье, тайские пахари, влекомые буйволами, причём и рога у буйволов, и деревянные сохи – утончённо-длинно-витиеваты до неправдоподобия.

Такая соха в России сразу бы сломалась, но здесь она буравит ведь не столько почву, сколько разлив, склизко-податливую грязь, какая у нас бывает только в молодых лужах (устоявшиеся костенеют). Если взять жирную сиамскую землю в горсть, то увидишь, что она вся – цвета спелой корицы, в обилии тут же произрастающей, глянцевитая, вязкая и убегающая меж пальцев.

Но Сиам в наши зимние месяцы – совсем иной. Неузнаваемый. Более шести месяцев это блинное тесто, разлитое в сетку прямоугольности, печёт на калёной сковороде экваториальное солнце. Под конец великой суши ощущаешь себя будто на пожарище, ещё горячем и пепельном. Жадные до ливней мясистые зелёные побеги спекаются, как в духовке, травы становятся мочалом, вроде лыка.

На дороге за любой повозкой, даже и неторопливой, тянется сухая пелена рыжей, как ржавчина, пыли. Туманную дымку влажных месяцев сменяет сухой и горький дым, от которого першит в горле: на каменеющих рисовых болотах снова жгут и жгут солому, и кажется, что конца её шершаво шуршащему изобилию нет…

В сезон дождей, когда стеклянные стержни тёплых струй радужно крошатся о крыши, задыхаешься в водяной взвеси. Это сырое тёплое удушье, от которого некуда спрятаться, баня без выхода…

А в сухой сезон невыносимо психологически. Русский организм по привычке настроен на зиму, икру, тройки. Вместо этого окружающая среда потчует его сухим жаром, воловьими арбами, а икра тут только лягушачья!

Сиам – ярко выраженная «рисовая культура», несколько тысяч лет прочно пребывающая в «рисовом поясе» человеческой цивилизации. Рис для тайца – «главный хлеб», а часто ещё и деньги. Вот уже несколько тысяч лет (страшно даже вообразить себе такую толщу археологических пластов!) культура выращивания клейкого риса склеила собой все административные и иерархические структуры. Я застал в основном ещё то, что было тут и за много веков до меня.

И радости и, конечно же, беды, каждой из которых по многу тысяч лет: бедность, передаваемая по наследству из поколения в поколение, неподъёмные для многих цены на продукты, хронически и панически возникающая нехватка продовольствия, вновь и вновь повторяющиеся циклы недоедания среди детей.

Ничего из вышеперечисленного фашизм не создал; это было всегда, сколько помнят себя агрогорода и храмовые хозяйства, чьи камни – ровесники египетских пирамид. Но всё вышеперечисленное фашизм вызвался защищать от «новых веяний», консервировать и оберегать в неприкосновенности. Счастлив тот, кто имеет смысл жизни, но удручает тот, у кого смысл жизни – такой вот…

* * *

В Сиаме можно было купить ржаной хлеб. Очень дорого, но можно. Его небольшими партиями выпекали специально для лезущих с тоски на стены местных русских.

Мне достали такого хлеба, немного, горбушку, чёрного и вязкого, и от счастья я (а по правде – просто, чтобы расслабиться, вывести душу из годами сводящей её судороги) выкушал полбутылки сиамского фирменного рома «Сэнг Сом», тёмно-медовый цветом подарок Пибула, выдержанный, как сказали бы в СССР, «пятилетку» в дубовой бочке. И скромной закуске я радовался больше, чем драгоценной выпивке, по итогам которой разделся до подштанников и залез в фонтан посреди нашего с Аней сада, наивно полагая в ту минуту про себя, что совсем не пьян.

Подставил грудь пузырчатым струям буддийской конфигурации и с нескрываемым наслаждением гладил свою кожу ладонями: ни одного гнойника! Круглых кратеров – шрамов, напоминающих пулевые, от них, конечно, столько, словно бы меня целый взвод с ближней дистанции расстреливал, но шрамы украшают мужчину (как говорил мой отец, а я привык отцу во всём доверять).

– Ну и чего мы там празднуем? – скептически смотрела на это из открытого витража Аня Халва, скрестив руки на груди гувернантским жестом.

– Ржаной хлеб, Анюта! Ржаной хлеб! Как в Новгородской губернии…

– Это ненастоящий ржаной хлеб, – хмыкнула Аннушка, испортив мне праздник. – Мошенники пекут его из пшеничной муки, передерживая и перепекая её, чтобы придать аржаную видимость…

– Но на вкус он совсем-совсем аржаный!

– Больно ты знаешь вкус аржаного, барон!

Аня обманула меня. Не с хлебом, а шире. Когда я был болен и при смерти, мне казалось, что мы действительно муж с женой, причём в образцовой семье. Потом она сумела меня убедить, что странные забайкальские казачьи методы «справы» – не вызвали в ней омерзения. И даже наоборот – обнадёженно понял я, как и все мужчины, наивно-безоружный перед женским коварством.

И вот я снова здоров, полуголый в фонтане, с бутылкой рома и краюхой хлеба – где, скажите, та девушка, что всю ночь не отходила от моего одра?!

Владимир Иванович Даль, обрусевший немец, как и я, в своём сундуке волшебных самоцветов, «Собрании пословиц русского народа», приводит и такую: «Нужда научит калачи есть». А дальше разъясняет собратьям по классу, салонно не понимающим, чего плохого в калачах: «т. е. погонит в работу на низ, где едят пшеницу». Русский человек, обречённый спускаться на юг, теряет связь с рожью, а вместе с тем – и важную частичку самого себя.

У тестя-батюшки среди его владений имелся и кривой клин пахотной землицы меж двух болот, гнусный гнусом и подзолистой своей малородностью. Там ничего не росло, кроме ржи-северянки, да и та-то худо, но один из зузлинских мужиков попросил у Званьева там посеяться. Выходило оттуда ржи, при хорошем дороде, много если на два целковых, но ведь и то хлеб!

А тесть мой там устраивал свои опыты, «работая, как Френсис Бэкон», – говорил он, по-моему, путая с Монтенем, но не берусь утверждать. Он там, от полноты добродетельной любознательности, каких-то воздушных змеев запускал, метеорологические зонды и прочую канитель.

И нахальный зузловский мужик, не арендатор даже, а припущенник, стал ныть, что тесть с гостями, шары пуская, топчет его ржицу. Тестю, тем более при светском обществе, недосуг было разбирать эти расклады, он достал