Сиамский код - Александр Леонидов

Я был галлюцинацией светского Бангкока, и светский Бангкок, с роялистскими роялями, во фраках и бриллиантах, в мерцании таких же причудливых, как созвездия здешнего неба, орденов, – моей галлюцинацией.

– Ах, какая гармоничная пара! – говорили луанги, видя нас с Аннэ в обнимку. – Как они любят друг друга!

Может быть, со стороны так и казалось, но на самом деле Аня Халва на светских вечерах в Бангкоке, где я обязан был не только бывать, но и, учитывая момент, блистать, служила мне… костылём! Когда у тебя температура приближается к 40° по старому доброму Цельсию, то видишь мир в багрово-перламутровых тонах, пятнисто, разорванно и всё время рискуешь упасть. Но не с Аней под рукой – она девочка сильная и выносливая…

«Ах, какая сладкая жизнь! – думала прислуга, видя, как глубокой ночью Халва затаскивает меня, подволакивающего ноги по мраморным ступеням нашей виллы. – Как сильно он напивается!».

Но я был не пьян. Проклиная себя, свою слабость, свой иммунитет, я был на грани обморока…

«Кохинор – Беркуту:

– Благодаря предпринятым действиям силовые потоки истории существенно смещены. Операция „Кувшин“ реализуется успешно. Вероятность провести наш вариант событий высокая. О развитии ситуации сообщу дополнительно».

«Беркут – Кохинору:

– Благодарим за службу. Сообщайте все подробности и обо всём, что может вам потребоваться».

Аня считала, что мне нужен постельный режим, но именно в постели мне было страшнее всего. Как и любую иную беду на свете, болезнь легче переносить, если отвлекаешься от неё, забиваешь голову чем-то другим. Аня думала, что мне трудно вставать утром, и это действительно было трудновато, но ложиться вечером для меня было ещё труднее.

Я вполне оценил женскую выносливость. Ночи напролёт эта скала каменно держалась, сидя у моего изголовья, отслеживая своевременность приёма лекарств, утирая мне лицо, обтирая тело уксусом и обмахивая веером. Под глазами у неё легли тени – от долгого марафона бессонницы…

– Ляг и спи! – просил я Аню. – Если будет нужно, я позову.

– Если будет нужно – у тебя уже не получится позвать.

Когда все доступные ей средства были исчерпаны, она прибегла к чрезвычайным…

«Табель – Беркуту

(несанкционированное подключение, чрезвычайный код):

– Кохинор умирает. Нужны действенные лекарства и компетентный врач, иначе мы потеряем его».

«Беркут – Табели:

– Вас понял. Направляем всё».

Из Хэнани в буквальном смысле слова прилетел (редким об ту пору гражданским авиационным рейсом) бородатый и страшный забайкальский казак, в прошлом – полковой лекарь. И в будущем тоже рассчитывающий таковым быть, но уже в Советской армии. Менее всего он походил на врача, и это более всего мне понравилось в сложившейся ситуации.

– Вы совершенно напрасно так рискуете! – укорил я с постели и казака, и Аню Халву, мою «Табель о рангах».

– Судя по вашему состоянию, – басовито, с сибирским причетом в голосе, сказал казак, – ещё два-три дня, Александр Романович, и вы бы уже не встали…

– Слушайте, в моём распоряжении тут – лучший уровень мировой медицины, королевская клиника, и если уж они не в силах помочь, то что добавит ваш саквояжик?

– Народную медицину. Она помогает там, где клиническая оказалась бессильна!

– Травами лечить будете?

– Хуже. Лучше закройте глаза, чтобы этого не видеть. И нос, чтобы этого не чуять…

– Знаете, я потерплю. Я много лет воюю, много чего повидал…

– Ну, Александр Романович, хозяин – барин, дело ваше…

Казачий лекарь открыл свой саквояж – и оттуда засмердело страшно, удушливо такой тухлятиной, какую я ощущал только на крокодильих фермах луанга Пибула (крокодилы питаются падалью, и потом сами очень вонючие, а вокруг них всё пропитано трупной вонью разложения).

Забайкальский носитель жёлтых лампасов деловито, давно уже победив брезгливость, доставал куски специально прогноенного, пропитанного червями мяса.

Он запускал червей в мои бубоны, и они копошились там, как купальщики в бассейнах. На месте Вергилия я непременно привел бы Данте в мою комнату-лазарет, потому что мало на свете картин страшнее червивого стареющего полковника…

Но в наши дни люди куда менее впечатлительны, чем Данте!

Таково оно, старое казачье знахарское средство! Я вспомнил, что когда-то сталкивался с разговорами о нём на фронтах мировой войны. Лечебные черви – личинки мясной мухи. Для человека малосведущего червивые раны, в которых копошится белесая гнусь, – это предел крайнего разложения плоти.

На самом деле – и мне довелось это увидеть собственными глазами, причём на себе (а раньше под Нарочью я про такое от лазаретских фельдшеров слушал), – черви чистят гнойные раны, фильтруя кровь и лимфу, пожирая более мелких и более опасных людоедов-микроорганизмов.

О том, что я червив, в Сиаме знали только три человека: я, Аня Халва и забайкальский казак-лекарь. Личинки мясной мухи славно прочистили мои фистулы, и довольно быстро явилось улучшение…

* * *

– Wie verträgt deine Annöü dieses Wetter? [– «Как твоя Аннэ переносит такой климат?» – нем.] – спросил меня матёрый абверовец Готлиб Айхенвальц, очень чутко обозначив разницу между «Анной» и «Аннэ». Человек он был дотошный, внимательный к деталям, что иной раз (как в случае со мной) его подводило: за деревьями, изученными до листочка, – леса не видел.

Выглядел он плохо. Два непримиримых врага, мы с ним обладали одной кровью, и глядя на его изнеможённое, залимонившееся лицо, я считывал с него собственный диагноз.

– Аннэ справляется, – с благодарностью кивнул я, повторяя придуманную им, совершенно чуждую для немецкого языка, финнозвучную «Annöü». – Она у меня молодец.

– Да и в целом женщины гораздо выносливее мужчин! – сказал Готлиб «кошкин нос», принюхиваясь к запаху знакомых ему мазей, идущему из-под моей одежды. – Это интересная игра эволюции, как коробка передач в «фольксвагене»: мужчина значительно сильнее, но женщина значительно выносливее. Если бы рожали мужчины – мы бы вымерли. Ни один мужчина не выдержит таких пыток, какие выносит, не потеряв рассудка и не отключившись, женское тело…

Я надеялся, что Готлиб это говорит по опыту средневековой инквизиции. Я хотел верить, что Готлиб лично это открытие не проверял, мать его… ублюдка, как же хочется его пристрелить, тем более, когда в тебе гниёт жар лихорадки +38° и всё вокруг себя воспринимаешь, мягко говоря, обострённо. Бритвой по расшатанным, как и зубы, нервам…

Просто достать «люгер-беби», страшную игрушку, с виду детскую, для детской руки, которая штатно полагается в немецкой разведке… И ему, и мне… Под роспись… И всадить в скользкую, сальную, потную, страдающую атипичной тропической лихорадкой морду «арийца», нордически-слабого для экваториальной