Сиамский код - Александр Леонидов

мог подумать, что Ацхель Теобальд Вильгельм Лёбенхорст фон Клотце – окажется именно русским нацистом? Потому они под твоим хвостом вынюхивают то, что их вполне удовлетворяет!

– Нет! – сказал я как можно твёрже и обиженнее. – Я не нацист, я советский служащий и социалист.

– Формально – да…

– Нет, фактически! По крайней мере, в гораздо большей степени, чем не высовывавшие нос из своей волости начётники местечкового совдепа. Для меня социализм – это нечто большее, чем скучная бухгалтерия господина Маркса, к тому же, на мой взгляд, местами весьма неточная. Для меня строительство социализма есть доказательство веры – поскольку вера без дел мертва[51]. Если веришь в Бога, но при этом лжёшь и хищничаешь – тогда кто ты?

– А если не лжёшь и не хищничаешь – то ты ведь и есть, получается, социалист? – скептически прищурилась Аннэ. – И всё? Этого достаточно?

– Да, у тебя не всё, не всегда и не везде получается, но стремление-то соблюсти заповеди любви к ближнему[52] у тебя всегда. Вот это я имею в виду, а если этого не иметь в виду – тогда все бухгалтерские выкладки мимо кассы, даже если бы и были математически верны…

– А, ну конечно! Разумеется! – с издёвкой шипела моя ручная, да не до конца прирученная гадюка.

– Служить Истине и просто её знать, – не давал я ей вклиниться в свой монолог, – совершенно разные вещи. В Новом Завете «мамона» служит олицетворением богатства, от служения которому предостерегаются верующие: «Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и мамоне»[53].

Не знаю, сумел ли я убедить Аню Халву, но в другой раз, обозванный нацистом, я не переубеждал собеседника, потому что уж он-то вкусом халвы в моём восприятии никак не обладал.

Я говорю о Пибуле Сонграме, который использовал меня как Кирилла и Мефодия фашизма, хотя ни в Кирилле, ни в Мефодии его фашизм не нуждался: теоретически он был подкован блестяще, сам читал в оригиналах все труды, начиная с Ницше и Спенсера, заканчивая новомодными Эволой и экзотическим Гобино. И сам переводил их на «тайскую специфику».

Со мной он скорее «сверял часы», нежели черпал что-то новое. Тем не менее, я очень старался. В тот раз разговор зашёл об отношениях теоретического фашизма и практической жестокости, об использовании и укрощении врождённого садизма людской натуры.

– Человеческий организм, – вещал я, как можно более умильно заглядывая в узкие глаза сиамского фюрера, – так устроен, что может испытывать и беспричинную ненависть, и вполне удовлетворяться ею в расправе, питая оную ею самой… Однако же разумному существу лучше задать себе вопрос о причинах своей ненависти. Как и откуда она взялась? – надобно неустанно вопрошать себя, чтобы не превращаться в опьяневшего от крови хорька в курятнике…

– Как это делали царские слуги в России? – неожиданно огрел меня Пибул вопросом, полагая выяснить всё «из первых рук», от непосредственного свидетеля.

– Что, простите?!

– Ну, напрасная жестокость, о которой вы говорили! Можно же строить капитализм по-английски, тоже очень жестоко, мы в Азии на себе испытали, однако… Ну, не перегибая палку там, где её можно не перегибать. Разумеется, индустриализация требует жертв, однако желательно сводить их к минимуму, как в Англии…

– Где?! – растерялся я.

– Общеизвестно ведь, что в России при царе зарплаты были в 4 раза ниже, чем в Англии!

Ах, вот оно что! Знакомый ветерок! «Твоя земля – ненастоящая и населена недочеловеками, но есть на свете „Нулевой Рейх“, только там закон и благодать»…

Спроси эсера

какова его вера?

Скажет: земля крестьянам!

А крестьяне кому?

Англичанам!

«Общеизвестно» – опасное слово. Чаще всего им прикрывают отсутствие реальных доказательств, подменяя их бесчисленными повторениями одного и того же въедающегося в мозг клише…

– Видите ли, какое дело… – начал я как можно мягче. – По натуральным замерам вызывающих доверие врачей-гигиенистов английский рабочий находился на грани физиологического выживания[54]. Но по английской статистике он жил в 3–4 раза лучше русского рабочего.

– Ну да, я тоже читал об этом…

– А как русский рабочий смог бы выжить, если его положение в 4 раза ниже физиологического уровня выживания? Воля ваша, но что-то одно из двух миф: или существование русских, или английская статистика…

– Но позвольте! Цифры – вещь упрямая!

– Если источник информации сомнительный, то как раз меньше всего правды скажут именно цифры, ваше высокопревосходительство! В данном случае ларчик просто открывается: выше зарплаты, выше и цены. Тоже в 4 раза. Итоговый баланс – все рабочие на грани физиологического выживания. А иначе и быть не могло: дорогостоящие рабочие разоряют своего нанимателя, и он переносит производство туда, где труд дешевле…

– Надо же! А я раньше и не думал! Действительно, ведь об англичанах нам рассказывали сами же англичане… Как и о вас…

– Кстати сказать, у русских отмена телесных наказаний произошла гораздо раньше, чем у англичан[55], при всём уважении к их «просвещённости»!

– Вы глубокий нацист! – похвалил меня Пибул. – Мне это нравится!

Мне такая аттестация удручающе не понравилась. Но важнее было, что это нравилось ему. А с учётом того, что мне сказала Аня, – мне и самому, вне и помимо наших дел, следовало бы призадуматься – чего такого нацистского ловят во мне проницательные люди?!

* * *

Впрочем, Винклеру-Пельвонскому знать про мои внутренние терзания было совсем необязательно. Всего менее меня волновало его мнение. Он не Аня, и даже не Пибул (которого я поневоле уважал за холодную и страшную ясность механического смертоносного ума).

– Военное поражение России – было и остаётся благом для демократии в России! – настаивал Пельвонский.

– Но речь идет о полной ликвидации нашего Отечества, о прекращении исторического бытия России!

– Послушайте… – Голос Винклер-Пельвонского перешел на патетический шепот: – Что вы говорите о каких-то абстракциях, когда они просто нас с вами убьют, расстреляют нас, если победят…

– И что же мне теперь, плакать начать? – хихикнул я.

– Простите, не понимаю…

– Ну, вот вы говорите, Павел Аристархович, да ещё трагическим шепотом, что вас убьют… Меня убьют… Надо же, какая weltschmerz! И что случится? Небо упадет на землю? Дунай вспять потечет? И откуда у православного человека такой глубокий солипсизм, такое упоение собственным «Я»?!

– Вы, Александр Романович, тень на плетень не наводите, оно у меня единственное, как-никак…

– Да, Павел Аристархович, одно. Одно оно было и у покойного генерала Якова Слащева-Крымского, легенды белого движения, Ахиллеса и Гектора.