Сиамский код - Александр Леонидов

– Два ведра сырой нефти. Но её мне доставят. И командировка на бирманскую границу.

– Я утверждаю ваш план. Я не вникаю в его детали, мне этого не нужно. Более того, Фан Кло, я ничего не слышал. Вообще ничего! В случае, если обман вскроется – вы обманывали и меня тоже, согласны?

– Ради блага Муанг-Таи готов на все! – вытянулся я в струнку с неуместным в моём возрасте юнкерским шиком. Жар гниющей крови шатал меня так, что Пибулу я казался пьяным. Но и это его устраивало: «что у трезвого на уме, у пьяного на языке» – в тайском есть аналог и такой нашей поговорки…

14

Труднее всего, как всегда и бывает, оказалось договориться с Павлом Аристарховичем Винклер-Пельвонским из «союза российского конституционализма». Этот союз за глаза называли «ребятами-керенятами», и для них демократия в судьбах России всегда весила больше, чем Россия в судьбах демократии.

– Я рождён для полёта, а живу, как инвалид! Я – птица, у которой отрезали крылья! – говорил о себе истерично литератор, неисправимый гуманитарий Пельвонский. Он явным образом завидовал «богатому» Билибину, «нашедшему себя» на новом берегу, и даже Гаеву, потому что сам пребывал в трагической неустроенности и жил случайными заработками. Скитался с квартиры на квартиру, лишённый собственного угла, – прямо как пролетарий. Но при этом продолжал видеть в себе «выдающегося деятеля современности», «великана мысли» – потому что мысль невидима, а во всём остальном, видимом, он даже с большой натяжкой никак не представал великаном.

– Я идеально приспособлен служить цивилизации, – хвастался Винклер. – Но несчастен родиться в момент слома и краха цивилизации! Я – жрец разрушенного храма!

– Фюреру и Великой Германии, – рычал я на Винклера, вставляя скрежет немецких словечек, чтобы ещё более рычаще получалось, – не нужны хлюпики, неврастеники, «свободные художники», такие, как вы. Им нужны твёрдые и убеждённые бойцы, а не декадентствующие кокаинисты. Это правда, суровая, но правда. Многие «белые», как дети, не успевшие или не сумевшие возмужать, сделали свой выбор чисто эстетически, потому что им золотые погоны нравились больше красных петлиц, маньчжурская папаха больше шапки-богатырки[49], а дворянское «намедни» больше, чем просторечие «надысь».

– Я категорически против такого шутовства! – взвизгнул мой визави. – Выбор свободы личности – это не эстетический…

– Именно эстетический, и вы в глубине души сами понимаете, что такой выбор – бред! Не сумев дорасти до фашизма, «белые» вожди безответственно толкнули огромную массу людей умирать и убивать за ничто! За идиотский лозунг «непредрешенчества». Мы воюем за то, что будем жить не знаем как! А взрослый человек не может делать выбор эстетически, не заглядывая в сущность того, что отстаивает! Фюреру и Германии нужны те, кто твёрдо осознал, что закон жизни – зло. Те, кто признал, что всякая и любая культура – это гной мозга, а единственно здоровое его состояние есть жажда убивать для расширения жизненного пространства.

– Это возмутительно! – вскипал Винклер-Пельвонский.

– Об этом говорит вся немецкая пропаганда! – подстраховался я, лишний раз подчеркнув свою лояльность к стороне-отправительнице.

– Да начхать мне на то, что говорит ваша пропаганда! Вот поэтому мы, либералы, никогда не примем нацизма, потому что для вас культура – гной!

– Примете! – мефистофельски торжествовал я. – Примете и никуда не денетесь! Когда жизнь поставит перед выбором – избирательное право или ваша частная собственность, вы сделаете выбор Маколея[50]. Смотрите только, чтобы поздно не было!

– Как хотите, но с нацистами нам, кадетам, решительно не по пути!

– А с их противниками?

– Что?

Уповая, что собеседник несколько подготовлен и «разогрет», я приоткрыл с краешка цель своего визита.

– Как вы можете, Александр Романович? – возмутился Винклер-Пельвонский, выслушав туманные посулы моего, на первый раз весьма размытого, предложения. – Что общего может быть у света с тьмой? Чтобы наш Союз ходатайствовал о восстановлении дипломатических отношений с Россией, экая фантазия, право, батенька! Там же большевики…

– Видите ли, в чем дело, Павел Аристархович… Мы исходим из того, что Россия вечна, а большевики в России не вечны… Речь сейчас идет о том, чтобы поддержать Россию, оказавшуюся в сложнейшем положении, между двумя фронтами…

– Вот и прекрасно! – перебил меня Винклер-Пельвонский. – И прекрасно! Я, милостивый государь, так вам скажу: демократические успехи в России, как правило, следовали за проигранными войнами, тогда как войны успешные только укрепляли азиатскую деспотию в этой стране!

– То, что для вас «эта страна», для меня, извините, Отечество…

– Слепая любовь – та же ненависть! – парировал, и надо отдать ему должное, умело, кадетский острослов Винклер-Пельвонский.

Мне и самому не раз приходилось об этом думать – о том, как кровавым ужасом заливает поля слепая любовь к тому, что полюбили, не потрудившись сначала узнать.

– Я не считаю свою любовь слепой, Павел Аристархович, – слукавил я, ради дела убегая от глубоких бездн теории. – И не очень понимаю, что вы имеете в виду.

– Я имею в виду наш лапотный патриотизм, который чурается чужого не за худое, а именно за чужину! А между тем русский убийца, как правило, более жесток, чем европейский!

Вот тут я уже лучше понимал, что ответить конституционному краснобаю:

– Вы совершенно правы, и по очевидной причине: если для русского убийство – это драма, то для англичанина – бизнес. Лишённый мотивов мести, сведения личных счётов, всякой чувственной подкладки англичанин прибегнет к простейшему, самому быстрому способу, хотя бы ради экономии. Русские вполне способны устроить ад на Земле, но соорудить фабрику смерти, фабрику со всеми индустриальными оптимизациями рабочего места, а не места преступления, – русский не додумается…

– Да чего с вами говорить?! – нервно и в то же время жеманно махнул рукой Винклер. – Вы нацист, Клотце, что и накладывает определённый отпечаток на вас…

И это было третий раз в жизни, когда меня назвали нацистом. В первый раз такое мне ляпнула Аня Халва, когда я восторженно живописал ей аудиенцию у его величества, венценосного ребёнка Рамы VIII, и комплименты его регента в адрес России.

– Ты нацист, Саша! – огорошила меня Аннушка, заставив от обиды и неожиданности похолодеть до мозга костей и корней волос, подавившись недосказанными подробностями.

– Я – нацист?!

– Да, – она немного подправила себя, – но только не германский, а русский! Гитлеровцы потому и не могут тебя раскусить, что по запаху своего чуют! Просто, как и все нацисты, они не умещают в голове, что есть какие-то ещё другие нацисты, кроме них! Например, кто бы