Сиамский код - Александр Леонидов

«Союза русского народа», то есть убежденных монархистов, Евмен Николаевич Билибин, – вкус джаггери с запашком природной мелассы (он имел в виду патоку), выпаренного собственноручно из сока сахарной пальмы, – ни с чем не сравнимое наслаждение! Попробуйте, прошу вас!

Билибин жил особым источником тропического сахара, имел небольшую, но, как и всё у него, образцовую плантацию сахарной пальмы. Именно пальмовый сахар в здешних краях называют английским словом jaggery.

– Но на мой взгляд, – делился секретами ремесла агроном Билибин, – куда перспективнее менее известный сахаронос из другой пальмы: кариоты жгучей…

– Да что вы говорите?! – попытался я изобразить интерес.

– Да, это удивительное растение! Вообразите одиночный мощный ствол 12–18 аршин высотой, в пол-аршина толщиной, но – как трава: умирает, когда созреют плоды самой нижней метёлки. Так вот, барон, именно соцветия этой пальмы выделяют самый сладкий сок, из которого и получают, возьмите на заметку, «нота бене», самый высококачественный и обильный пальмовый сахар!

Он, видимо, скучая об русской речи, упоённо рассказывал мне про сироп, который делали из тростника, когда появился сахар.

– Вообразите, барон, в одной из китайских книг, относящихся к IV веку от Рождества Христова, мы находим сообщение о том, что в 286 году в Китай из Индии был направлен в виде дани сахарный тростник. То есть задолго до нашей эры индусы знали о его существовании, жевали его, выжимали сок и добавляли к различным кушаньям. И называли его примерно как мы сегодня: «цакара»!

– Ну что ж! Санскрит всем нам отец!

Но Билибин был против такого архаизма. Он настаивал, что отцом нам должен быть не какой-то там мёртвый язык («хоть бы и латынь!»), а Отечество многострадальное. Которое, как я сам, несомненно, понимаю, нужно освободить…

– На мой взгляд, освобождать Отечество нужно только от того, от чего оно само хотело бы освободиться! – закинул я осторожно удочку вербовки исстрадавшегося вдали от Родины патриота. – Иначе мы с вами уподобимся англичанам, которые и самоё убийство туземца называют его «освобождением» и «приобщением к культуре».

– Ах, как вы правы, как вы правы, барон! Относительно англичан!

– А относительно Отечества?

– Это очень сложный вопрос. Насколько для него благо то, чего оно хочет… Здесь у белоэмиграции в ходу несколько уставов! Каков ваш?

– Мой устав? – Я сыграл полное разочарование в жизни. – Мой устав, что живу я от всего устав…

– Это упадничество, полковник! Оставьте это! Ни к чему сейчас… Когда мы живы одним лишь прошлым – мы должны культивировать величие этого прошлого… Таков мой устав: Россия умерла – да здравствует Россия! И вдруг – впрочем, предсказуемо – собеседник мой перескакивал на личности: – Вам приходилось лично видеть покойного, убиенного Государя? – с трепетом, будто спрашивая о чём-то важном, интересовался этот запутавшийся в самом себе бедняга Билибин.

– Да, и неоднократно!

Билибин невероятно возбудился, стал звать своих домочадцев, преждевременно уповая на достойный анналов истории рассказ очевидца.

– Вы же не откажете нам поведать о ваших встречах, барон?

Это несколько смутило меня:

– С таким же успехом я могу рассказать о Данте Алигьери: я столько раз видел его портрет…

Мне было жаль разочаровывать славного, похожего на моего тестя старика, но что можно вытащить из стопки пожелтевших от времени впечатлений юнца, затянутого в мундир и стиснутого в строю?

Кроме того одного, как гарцевал перед нашей шпалерой царский сутулый, как бы виноватый, призрак на лошади, а иной раз и пешим строем небрито брёл он мимо, поминутно козыряя нам, блекловатый, тщедушный, по виду его – словно бы недоедавший человечек… И все мы ему орали «ура» с неправдоподобной придурковатостью?

Но Билибин уже тащил меня за рукав в дом – знакомиться с его детьми гимназического возраста, и представил меня им как человека, «видевшего царя живым». Дети вытянулись во фрунт, во мне, будто в зеркале, царя узрев, а я любовался другим: их письменными столами, их письменными принадлежностями…

Ох уж эти гимназические будни за партой с наглядными и ненаглядными пособиями! Таблица квадратов двузначных чисел. Вырезанная из листка бумаги, как продолговатый язык, парабола, нетвёрдой малолетней рукой разбитая на квадратики и насечки…

Сколь умиляет всё то, что сделано человеком не как орудие убийства! И как мало такого делается…

Я продолжал «прощупывать» Билибина с помощью философских «тем», которые тем и хороши, что в любой момент в любую сторону могут быть развёрнуты:

– …Если вы полагаете, Евмен Николаевич, что Разум – это механизм административной машины, то заблуждаетесь! Разум, и то, если повезёт, в самом лучшем случае – только смазка для её механизма. В некоторых случаях разумный исполнитель может смазать изначально безумный замысел так, чтобы он меньше скрежетал и травмировал, пошёл по маслу… Но за десятилетия государственной службы я ещё не разу не сталкивался с разумностью самого замысла…

– Очень интересный угол зрения… – трогательно терялся падкий на абстракции интеллигент старой закваски. – Никогда бы так не сформулировал… Но с чем вы это связываете, барон?!

– Полагаю, с тем, что безумцев в обществе большинство. И всякий большой начальник, чтобы заручиться поддержкой большинства, обречён опираться на безумие… Иногда он на самом деле безумен, как Гитлер, а иногда только симулирует безумие, как хитрый Пибул!

– Вы считаете, он симулирует?! – искренне и озадаченно заволновался Билибин, успевший нахлебаться безумных выходок «пантаизма».

– Мне кажется, да. Таково моё личное впечатление о нём. Он вырос из буддизма. Он ко всему относится, как к зыбкому сновидению. Может быть, поэтому ему многое легко удаётся – изначально ему показавшись лишь управляемой галлюцинацией…

– Весьма, весьма правдоподобно, и…

– Но, – перебил я с бестактной настырностью, – я сейчас говорю не о Плеке Пибуле! Трагедия в том, что разумные решения нигде не привлекают массы, они для масс одновременно и слишком сложны, и слишком скучны. Звёздный час разумного человека наступает только в роли исполнителя среднего звена, потому что в зубчатые колёса истории можно залить смазку… А можно и не заливать…

* * *

…Я гнил заживо. Ночь наваливалась на меня сырым, удушливым кулем, я выпадал в чёрное небытие, больше похожее на обморок, но ненадолго. Инстинкт задушенного пробуждал меня с болезненным кашлем, после чего большую часть страшных ночей составляли тоскливые живомёртвой пустотой своей проплешины сна.

Я пылал в жару тропической лихорадки и чесался в постели, как самый шелудивый поросенок в мире. А днём терпел и не чесался, хотя хотелось не меньше… Находил в себе силы улыбаться и делать вид, что всё у меня прекрасно…

При этом нужно было посещать совещания Узкого Совета Пибула по утрам, что-то там озвучивать, и полезное – а то перестали бы туда