Сиамский код - Александр Леонидов

тебя возьмут… Правильнее сказать – когда тебя возьмут на твоей авантюре… Я боюсь, что со мной тогда сделают… Да и вообще… – Она пронзительно посмотрела на меня, заложница самой себя, изнутри безмолвно кричащая. – Если тебя возьмут, то уже не выпустят, а зачем мне… тогда… жить?

– Аннушка, милая, я воюю с 1914 года и потому хорошо уяснил, что у войн только один непреложный закон: не всякая пуля в лоб. Остальное зыбко и переменчиво. Но на верность пули-изменницы никогда не надейся!

Разумеется, были у меня, кроме упования на слепую удачу, и кое-какие трезвые расчёты. Моя задача – говорил я себе – облегчена тем, что все, до Сиама добравшиеся, как бы отсортированы самой жизнью: тому, кто хотел продолжать активную борьбу с советской властью, в Сиаме делать нечего. Активные враги Совдепии жались поближе к русским рубежам: Прибалтика, Польша, Стамбул, Харбин… А если человек бежал до самого Сиама – значит, у него было время холодно понять, что бегство от войны – его сознательный выбор…

Легче всего мне было с самым крупным тайским объединением белогвардейцев – со СВЮР (Союзом Ветеранов Юга России). В него входили и все колчаковцы Сиама – на том основании, что Колчак перед самым концом передал Деникину верховное командование, и формально Деникин хотя бы несколько дней был руководителем белых сибиряков…

Вот вам смешно, а белоэмигранты такие уж люди: помешаны на всяких «легитимностях», могут часами жарко спорить про толкование какой-нибудь бумаги из давно не существующей канцелярии давно не существующей страны, мистифицируя технический текст до уровня скрижалей… Им чего ещё делать-то, запутавшимся в сущностях и смыслах людям, которые, по меткому определению для отцов их от Салтыкова-Щедрина, сами не знают, чего хотят: «…не то конституции, не то севрюжины с хреном, не то взять бы да ободрать кого-нибудь…»

У их председателя, полковника Мираева, я с первых же слов нашел и поддержку, и понимание.

– Будет обращение! – заверил меня Мираев. – Обратимся ко всем сослуживцам с просьбой оставить в трудные годы распрю и всемерно способствовать признанию Сиамом Советской России… Слово чести, барон, насчёт нашего Союза имею полномочия вам гарантию прямо сейчас дать…

– В случае успеха возможно возвращение в Россию! – поманил я главным своим аргументом.

– Нет, Александр Романович, увольте, батенька, в Советскую Россию я никогда не вернусь и Россию никогда не увижу! Я уж знаю, и не бередите мне раны… Меня же там сразу расстреляют, а я человек, и ничто человеческое мне не чуждо… Я жить хочу!

– Но тем не менее вы всё же помогаете им? – спросил я, не зная, как его понимать.

– Конечно, помогаю, и буду помогать, чем смогу… Вопрос этот для бессердечных людей очень сложен, а для тех, у кого есть сердце, – прост. Я вижу в России великую цивилизацию, великую державу, великое будущее. С ней связаны судьбы миллиардов людей. Она – хранитель человечества и человечности в мире. При таком взгляде получается, что её целостность и сила несоизмеримо выше всех наших личных обид, болячек, выше наших отдельно взятых жизней. И выше мстительности, какой бы формально справедливой она не казалась!

– Месть по определению бесконечна, – попытался я ободрить старика. – И потому закончить цепочку мщения нельзя. Её можно только прервать…

– Наверное, её когда-нибудь прервут, но не в нашем, сударь мой, поколении! Я сказал, что не хочу быть расстрелянным, и это правда: но есть правда выше этой. Если бы мой расстрел дал пользу моей стране, я без колебаний согласился бы на него… Но в СССР он будет бесполезен. Я не враг, и я это знаю, но красных тоже можно понять – они этого не знают. А когда им в такое адское время нас сортировать, скажите? Так что я не в претензии…

И, раскрываясь далее, Мираев брюзжал, тихо, дабы третьих лиц не вмешать, что новомодные обвинения большевиков в жестокости – всего «лишь только лишь» (как он говорил) попытка «их скушать их же ртом», воспользоваться их противоречием. Противоречием, которого не было до них, поелику до них вообще, исконно, изначально, без сомнений или истерики, без покаянной достоевщины, все власти на Земле всё строили насилием человека над человеком. Насилием, настолько обыденным, что выставлять его преступлением казалось до большевиков верхом чудачества.

– Без насилия, – рябовато дрожа тембром, возвышал вдруг голос полковник, отражая на лице терзания мук позднего прозрения, – невозможно не только развитие, но даже и простое сохранение любой системы! У всякой системы есть то, что ей враждебно или просто разрушительно. А раз так, то, не встречая сопротивления, эти силы быстро её уничтожат. Оттого и получается, что чем менее жестока власть – тем более она дегенеративна. Свою мягкость выжившие из ума правители покупают отказом от развития и даже от самосохранения. Жить при такой власти, может, и приятно: как плыть по течению. Но как доплывёшь до водопада – сразу и осознаешь её неправоту…

– Не понимаю, почему вы так мрачно смотрите на вещи… – искренне расстроился я. А заодно понял, что нас разделяет, при такой общности взглядов: я, когда шёл к большевикам, заранее был готов к расстрелу, смирился с ним, уже не считая себя живым. Они решили мной воспользоваться, это был приятный бонус, но я не огорчился бы и всяким иным исходом. А вот старик Мираев – очень хотел жить. Странно для военного – но он мечтал и рвался жить, и сама профессия его – следствие дворянского происхождения. Видимо, суровые и непреклонные родители настояли, чтобы он «записался в полк», а то иначе опорочит, «замарает штафиркой» славную фамилию…

– Друг мой, – скулил Мираев, – поживите с моё, поглядите с моё… Есть ведь и другой взгляд на Россию – как на добычу. Для тех, кто смотрит с этого угла, любые потери страны, любые жертвы её территории, любые её страдания и унижения – всего лишь шанс вернуть свою проклятую рухлядь… Я, голубчик, таким не попутчик! У меня там никакой рухляди не осталось, да и осталось бы – не стал бы из-за неё вселенские скорби разводить! Я таких… – Полковник помолчал, подбирая слово – и неожиданно нашел очень тайское, очень местное определение: – …таких трансвеститов[44] даже Красной армии не отдам. Сам прикончу, на то я и солдат…

* * *

…Он был влажный, темный, грубый, золотисто-бурый, этот крестьянский, первобытный, вечный, как сама история, джаггери, специфически воспринимаемый организмом после изнурительной процедуры подсочки[45] пальм для добывания сока…

– Уверяю вас, – говорил, пришепетывая, раскрасневшийся, растрёпанный и взмокший от мужицкой работы лидер тайского отделения