Сиамский код - Александр Леонидов

А он, не в пример нам, маленьким людям, был заместителем Врангеля, лучшим деникинским стратегом… Но он поехал в Москву учить красных офицеров в Академии Генштаба… И его там убил какой-то маньяк на улице, и он знал, наверное, что убьют – но всё-таки поехал… И если красные офицеры, эти лапотники, сумеют все-таки победить в грядущих боях – кто знает, может быть, это лекции генерала Слащева тому подсобят?!

– Слащев был талантливым генералом, но помилуйте, Александр Романович, он же кокаинист… Наверное, сошел с ума – вот и поехал…

– Я не буду рассказывать вам о позиции генерала Деникина, она и так слишком хорошо известна. Но знаете ли вы, что даже самый лютый враг Совдепии, тот, кого сам Колчак хотел повесить за жестокость, – барон Унгерн фон Штернберг, перед расстрелом, точно зная, что будет расстрелян, – чертил для красной кавалерии схемы прохода через пустыню Гоби?!

– Что вы несёте?! – возмутился Винклер, отшатываясь от меня, как от прокажённого. – Откуда вам известно?!

– Доподлинно известно. По-вашему, так он должен был провести свои последние часы в рыданиях и заламываниях рук, а он чертил проходы для красных… А знаете почему? Он знал Гоби, как свои пять пальцев, и потому не хотел, чтобы кто-то из русских погиб от незнания пустыни… Он не захотел унести эту тайну в могилу…

– Трагедия…

– Да, согласен, это трагедия, но это не дешевая, слезливая мелодрама… Когда счет идет на миллионы жизней – что может значить наша с вами отдельно взятая жизнь?! И кому она – отдельно взятая – нужна? На немецких клинках пишут: «право оно или не право, но это моё Отечество»…

– И что же теперь, из-за этого признавать большевиков? Да они же совершенно сумасшедшие люди! Как можно способствовать признанию политического режима клинических сумасшедших?! Нет, нет, на такое я никогда не пойду и ничего не подпишу…

– Но я могу рассчитывать на конфиденциальность нашего разговора?

– Безусловно, Александр Романович, безусловно…

Всерьёз рассчитывать на конфиденциальность я, конечно, не мог.

Как выяснилось позже, Винклер-Пельвонский в рекордные сроки успел «накропать» на меня донос знакомым кураторам в Абвер… Он свой «выбор Маколея» безусловно сделал, сознательно и до конца.

* * *

Кроме «Узкого Совета» были ещё «Особые аудиенции» у его высочества луанга Пибула Сонграма. Здесь он встречал приглашённых в партикулярном платье, не как главком, а как политик и государственный деятель. В один из дней получил туда приглашение и я, на правах советника. Еле стоял на ногах, что изрядно смазало торжественность события.

– Угощайтесь! – радушно предложил хозяин первым делом. И указал на большое блюдо, где, согласно традиции, идущей в Сиаме с незапамятных времён, меня поджидала крупная, фиолетовая кисло-сладкая маракуйя, ярко-розовые плоды личи с полупрозрачной белой мякотью и жёлто-зелёные мячики карамболы, которую если разрезать поперек, то увидишь пятиконечную звезду. Это иногда использовали для пропаганды тайские коммунисты-подпольщики. Вместо листовок – выставляли в ночи надрезы карамболы, и сразу видно, кто тут побывал, что хотел сказать.

Но я любил этот фрукт не только за прикровенное напоминание о далёкой Родине, но и за вкус его, слегка сладкий, сочный, неповторимый, неописуемый…

– Вы выглядите нездоровым, полковник, – сочувственно-брезгливо сказал мне Пибул, когда оценивающе смерил меня с головы до пят. – Может быть, вы хотели бы перенести нашу встречу?

Здесь, в отличие от совещаний в Генштабе, принято было говорить на архаичном придворном тайском, который даже и в русском переводе звучит несколько вычурно и витиевато:

– Я выгляжу больным, мой великий вождь, потому что я болен! – отрапортовал я, вытягиваясь в струнку. – А болен я потому, что вижу: мы теряем шансы дать величие нации, мы, пантаисты, поклявшиеся на красном штандарте белого боевого слона, ведем себя не как боевой слон, а как пугливая птица Ду!

– Н-да? – привстал с кресла вождь. – Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, мой великий вождь, что мы поставили себе задачу привести страну тайцев к господству и торжеству, сделать тайцев расой господ, обеспечить их жизненным пространством и рабочими руками покоренных племен…

– Это бесспорно, я не об этом спросил! – отмахнулся Пибул. – Интересует другое: почему мы настолько неправы, что вы даже болеть начали, полковник?

Я развернул перед Пибулом, генералом Пао и коммандером-луангом Прамви Рапаном рулон с собственноручно заштрихованной картой. Такую же я мог бы купить с книжного лотка, такие изучались при Пибуле в школах, но я посчитал, что «ручная работа» вызовет больше доверия. На карте я азартно (но в строгом соответствии с идеологией Муанг Таи) обозначил тайским цветом большую часть Лаоса, Камбоджу, несколько малайских штатов и штатов Бирмы.

– Такой, на первое время, я вижу торжествующую страну Тай! – сказал я.

– В этом мы солидарны с вами, полковник Фан Кло! – милостиво кивнул Пибул, и другие придворные, во фраках и манишках вместо более привычных им френчей, тоже закивали.

– Но мы бездействуем, мой великий вождь! – возгласил я с истерическими нотками в голосе, воздевая руки к небу. – В самый благоприятный момент, когда Франция повержена и можно голыми руками взять то, что французы когда-то преступно отняли у таев, мы цепляемся за нашу декларацию о нейтралитете…

– Мы не бездействуем! – возразил коммандер Рапан, самый отъявленный германофил, которым Абвер мог бы гордиться, если бы держал его на крючке (утверждать не берусь). – Наша декларация о нейтралитете принята по просьбе великой Германии, нашего союзника, победа которого будет и нашей победой…

– Но Великая Германия, господин Рапан, не торопится делиться с нами плодами своих громких побед! – перешел я в атаку. – Если она не хочет делиться с нами сейчас, когда ей нужны союзники в борьбе, станет ли делиться тогда, когда по причине победы нужда в союзниках отпадет? Германия забирает земли французов себе, а нам забрать их не даёт!

Свои завывания на тронном тайском я густо и неправдоподобно для устной речи пересыпал длинными числами и точными датами. Это может показаться странным читателю, но это казалось странным и моим слушателям. И я понимал, что это им кажется странным. Но говорить более «человекообразно» я в тот момент не мог: я чудом держался на «своих двоих» и цеплялся за бумажки-шпаргалки, постоянно цитировал оттуда мною же в более спокойной обстановке, в условиях сбитого жара, записанное.

– Наверное, – как-то раз услышал я за спиной, – у немцев принято так странно выступать!

Я и выступал, странно, но как уж получалось:

– По просьбе немцев мы заявили о своем нейтралитете. Потом по просьбе немцев – снова наступили на те же крады [тайск. «грабли»], и подписали с Францией договор о ненападении. А с Москвой мы такого договора не