Дневник лейтенанта Пехорского - Александр Моисеевич Рапопорт

После работы я направился к женскому бараку и вызвал Люси. Я решил не говорить с ней о сегодняшних событиях, но она заговорила о них Впервые я видел ее такой мрачной и ожесточенной. После традиционного вопроса: «Как прошел день?» — сказала — что коридор, по которому ведут в третью зону голых детей и женщин, проходит рядом с местом ее работы. Люси с матерью работала в крольчатнике. Он возник по инициативе коменданта 1-й зоны Френцеля, который стремился разнообразить питание немцев. Люси наполняла кормушки и чистила клетки. И вот сегодня, заметив сквозь маскировочные ветки движение жертв по коридору, она подумала, что все узники в лагере напоминают кроликов Френцеля, которых кормят до поры до времени, чтобы потом сожрать.　

— Для чего я родилась, училась в школе, потом бежала из Гамбурга в Антверпен и выучила голландский язык? — спрашивала она. — Неужели все только для того, чтобы мои волосы наполнили немецкий матрац, а мой пепел пошел на удобрение полей в окрестностях Собибура?　

И мне нечего было на это ответить, даже обнадежить ее я не имел права.

29 сентября, седьмой день.　

Утром у меня состоялся краткий разговор с Леоном. На разводе он успел сказать, что наблюдение за разрушенной мельницей установлено и что ремонтировать двери в барак охранников я, скорее всего, пойду завтра. Я попросил, чтобы бригадир столяров послал со мной Лайтмана, и вдвоем мы быстро разберемся, что к чему. После развода большинство мужчин направили на разгрузку кирпича, по-видимому предназначенного для 4-й зоны лагеря. Немцы приказали передвигаться бегом, а тех, кто, по их мнению, недостаточно быстро бежал, стегали плетками. Но мы и без этого спешили и окончили работу раньше, чем обычно, еще не начало темнеть. После этого Леон сказал, что надо поговорить. Договорились встретиться у женского барака, я вызвал Люси, вскоре к нам присоединился Леон. Он начал с предупреждения: за тобой следит капо Бжецкий, он что-то заподозрил. Потом Леон пустился в воспоминания и рассказал, что зимой 43-го в Собибур приезжал глава СС Генрих Гиммлер в сопровождении свиты из своих помощников и заместителей. К их приезду в лагерь привезли триста молодых женщин и умертвили в третьем секторе, а приехавшие наблюдали за их смертью сквозь смотровые люки на крыше душегубки. «Это угодно нации», — имея в виду германскую нацию, произнес Гиммлер, насладившись зрелищем.　

Еще Леон сказал, что ходит слух, будто бы всех заключенных как возможных свидетелей массовых уничтожений, собираются ликвидировать в конце октября. Евреев на захваченных землях уже почти не осталось, мы — последние. После нашей ликвидации в Собибур привезут новых заключенных, и они будут заниматься восстановлением трофейного советского оружия. Такая мастерская уже была в лагере. В ней под наблюдением вахмана-украинца работали женщины и среди них — Эстер, двоюродная сестра Леона. Специалистов не было, женщины удаляли загрязнения и смазывали стрелковое оружие, которое охранник разбирал и собирал. Мастерскую немцы намеревались расширить, привезти оборудование и делать более сложные работы.　

Я расспрашивал, часто ли эсэсовцы делают заказы в швейной, сапожной и столярной мастерских, заходят туда с охраной или поодиночке, надолго ли уезжают в отпуск, выставляют ли дополнительную охрану в ночное время. Галлахер рассказал, что после вечерней поверки немцы устанавливают пост охраны перед жилыми домиками и снимают его после утреннего построения. В отпуск, по его наблюдениям, немцы уезжают через каждый месяц службы, и длится он две недели — тяжелая работа требует хорошего отдыха. В мастерских бывают часто, а в обувной мастерской делают заказы не только себе, но и своим домашним. Там они ничего не опасаются и могут зайти в мастерскую без оружия.　

Беседовали мы по-русски, если Леон затруднялся, он вставлял фразы по-польски. Люси грустно сидела между нами, думая о чем-то своем. После ухода Леона она предложила постирать мою одежду. Я ответил, что это было бы очень кстати, но одежда у меня единственная, и сперва нужно найти замену. Люси ответила, что гимнастерку и брюки поможет достать Леон — он занимается сортировкой одежды на вещевых складах. Тех, кто одет в грязные, порванные обноски, немцы принимают за доходяг, у таких людей меньше шансов выжить в лагере. Советскую военную форму, если она сохранилась на складе, в Германию не отправят, ее просто уничтожат, почему бы ею не воспользоваться?　

Я поблагодарил Люси за эту идею и был рад, что она проявляет заботу. На прощание я обнял ее и поцеловал в висок. Она улыбнулась, значит, ей не было неприятно.

30 сентября, восьмой день.

Утром после общей проверки, которую, как всегда проводил Френцель, ко мне подошел бригадир столяров Янек, велел взять в мастерской инструменты и идти в казарму охранников, подтянуть расшатавшиеся петли на дверях. В помощь мне он выделил Лайтмана.

Когда мы подошли, казарма была пуста, если не считать дневального, стоявшего в коридоре напротив входной двери. Было время завтрака, все вахманы, не занятые на вышках и охране периметра, находились в своей столовой. Внутреннее пространство казармы напоминало общежитие или дешевую гостиницу: по обеим сторонам коридора мы увидели двери в комнаты отдыха. Семен по-польски объяснил дневальному цель нашего прихода, тот кивнул, и мы прошли в дальнюю от входа комнату. Здесь Семен плечом навалился на дверь и стал простукивать молотком петли, производить шум, а я убедился, что из окна нас не видно и быстро огляделся. В комнате стояли шесть кроватей и оружейный шкаф. Я распахнул дверцы шкафа, увидел шесть отсеков, в каждом стояла винтовка, около нее лежал пустой патронташ. Это подтверждало мою догадку, что патроны вахманы получают, отправляясь на пост, а отстояв смену, сдают, то есть внутри лагеря у них патронов нет. Ту же картину мы застали в других комнатах. Не было патронов и у дневального, на поясе у него висел пустой патронташ. Чтобы не вызвать подозрений, мы прошли по всем комнатам и укрепили все расшатавшиеся в дверных косяках петли. Перед уходом, я сказал Лайтману, что сегодняшнюю работу мы выполнили на «отлично». Из увиденного следовало, что вахманы внутри лагеря серьезной опасности не представляют и основной удар надо обрушить на эсэсовцев. Оставшись без руководства в начале восстания, вахманы будут заботиться только о своей защите, а не о нападении и преследовании.

В тот вечер план восстания созрел и был мне ясен в общих чертах. Он сложился в голове легко, как бы сам собой. Мы обсудили его с Семеном, затем состоялся разговор с Галлахером.