Дневник лейтенанта Пехорского - Александр Моисеевич Рапопорт

Он не прерывая выслушал и сказал, что план ему нравится и что холодным оружием займутся. Но план надо будет обсудить на собрании, где будут надежные люди с его и с моей стороны. Вместе мы обсудим детали и устраним спорные моменты. Время собрания он сообщит.　

Помня о совете Люси, я попросил Леона поискать на складах новую одежду для военнопленных, он обещал все найденное передать Лайтману.　

И выполнил обещание: за нескольких дней они переодели всех прибывших из Минска красноармейцев.　

Прощаясь, Галлахер предостерег: «Будьте осторожны. Капо Бжецкий что-то заподозрил и следит за вами».　

— Как вы это заметили?　

— Сегодня во время работы он выбрал момент, когда никого рядом не было и заговорил с Монеком: «Я вижу, вы что-то затеваете вместе с этим русским офицером». Монек удивленно на него посмотрел. «Передай, что я хочу с ним поговорить», — сказал Бжецкий. Офицер здесь один, он имел в виду вас.　

— Ну что ж, устройте нам встречу без свидетелей, — ответил я.　

1 октября, девятый день.　

Это была серьезная опасность для нашего общего дела. Чего ожидать от Бжецкого? Узники боялись его и считали негодяем, пошедшим в услужение, чтобы спасти свою шкуру. А чужую шкуру он не жалел, и если Карл Френцель давал ему плетку и приказывал всыпать провинившемуся 25 ударов, Бжецкий лупил. Проведя всего неделю в лагере, я уже был свидетелем такой экзекуции. Бжецкий имел привилегию: мог, не спрашивая разрешения, свободно переходить из первого сектора лагеря во второй и обратно, помимо этого он сопровождал рабочие бригады, давал команды «подъем», «отбой», «построение», «приступить к работе» и тому подобное. С другой стороны, никто не помнил, чтобы Бжецкий, старожил лагеря, на кого-то донес или проявил инициативу в наказании узника. Большинство польских евреев Собибура, которых я застал в лагере осенью 43-го, были из Краковского воеводства, в этой среде все либо что-то знали друг о друге, либо имели общих знакомых, у которых можно навести справки. О Бжецком толком никто ничего не знал. По ряду признаков предполагали, что он из уголовной среды и в лагерь привезен из тюрьмы. Но за что он сидел, с уверенностью никто сказать не мог. В Собибуре у него была женщина, работавшая во 2-й зоне на сортировке одежды, и младший брат Юзеф, парень не старше 20 лет, обоих Бжецкий опекал, — какое-то подобие семьи. Другими словами, ему было что терять кроме собственной жизни. В дружеские отношения с теми, кто ниже по лагерной иерархии, он не вступал, единственным его приятелем был капо «вокзальной команды» Чечик. Прищурив левый глаз, Бжецкий расхаживал по лагерю с самоуверенным видом, в распахнутом ватнике и с картузом на бритой голове, но какие мысли шевелились под этим картузом, оставалось загадкой.　

Еще до предостережения Галлахера я думал о том, что иметь на своей стороне хотя бы одного капо было бы отлично. Капо пользуются доверием у немцев. Капо обладают правом свободного перемещения везде, кроме 3-го сектора. Несколько заговорщиков, идущих на задание в сопровождении капо, не вызовут никаких подозрений. В решающий момент капо крикнет: «Строиться!» — и все подчинятся беспрекословно, что сэкономит время, исключит вопросы и сомнения у тех, кто не знает о подготовке восстания, а таких ведь большинство.　

Но если это провокация? Один предатель способен погубить всех! Ведь с голландскими евреями так и случилось.

С такими мыслями я провел весь день в столярной мастерской, где мы с Лайтманом обсуждая ситуацию, делали заготовки для посудных полок — заказ замкоменданта Ноймана. После полудня пришел Галлахер с известием, что встреча с капо состоится вечером в кузнице у Ройтмана. Повод — день рождения Ройтмана. Будут несколько посвященных человек, приглашены и мы с Лайтманом.

— Послушаем, что скажет — сказал Галлахер. Заметно было, что Леон нервничает не меньше нас.

Я хорошо запомнил тот вечер и ощущение, что мы находимся на развилке пути и мне предстоит выбрать верное направление. В кузнице было жарко от растопленной печки. Когда мы с Семеном вошли, внутри сидели Галлахер, бригадир столяров Янек, бригадир строителей Монек и Бжецкий. К «дню рождения» подготовились: принесли со склада муку, постное масло, сахар и бутылку польской водки, полученную от вахмана в обмен на женские чулки. (Чулки они дарили проституткам, обслуживавшим казарму, стоявшую в километре от лагеря.) У печки кузнец Исаак Ройтман жарил на сковороде блины и складывал их горкой в глубокую миску. На столе стоял патефон, его отдал для починки кто-то из немцев. Ройтман, чтобы проверить работу патефона, выпросил у заказчика несколько пластинок с русскими песнями.　

Исаак был родом из белорусской деревушки; медной серьгой в ухе и вьющейся шевелюрой, перехваченной в косичку на затылке он напоминал цыгана-кузнеца; в Собибуре у него, как и у многих, погибла семья.

Ждали только нас. Мы поздоровались, Исаак поставил на стол миску с блинами, завел патефон, пригласил садиться. Зазвучал безмятежный голос Вадима Козина, и странно было слышать лирическую песню в такой обстановке. Исаак разлил водку по граненым стаканам и убрал пустую бутылку. После сказанного им «лехаим» каждый чуть пригубил и поставил недопитый стакан обратно. Разговор начал Бжецкий. Он сразу же «взял быка за рога», заговорил о том, что немцы до наступления зимы хотят ликвидировать всех заключенных и привезти других. После этого Собибур перестанет быть лагерем смерти, тут разместят фабрику и будет рабочий лагерь, каких много, но на нас такое счастье не распространится.

— Мы все — свидетели, что здесь убивали эшелоны людей, и нас тоже убьют, — убеждал он. — Нужно бежать пока не поздно.

В этих словах была логика, с обрисованной перспективой все были согласны, но никто его не поддержал. Повисла пауза, после которой я перевел разговор на другое, заговорил о том, что Вадим Козин приезжал в Ростов до войны, я был на его концерте и слышал в живом исполнении песню, которая только что прозвучала. По лицу Бжецкого я видел, как он разочарован. Мне здесь не доверяют, написано было на нем, этот «русский» держит меня за идиота, рассказывает сказки про какого-то певца, вместо того чтобы обсудить главное. А главным для него, как и для нас, была жизнь.

Он молча, не дожидаясь следующего «лехаим», допил стакан. Я попросил кузнеца поставить другую пластинку. Потом еще одну. И говорил что-то о песнях, об исполнителях, — тема мне знакомая, я ведь окончил музыкальное училище. Остальные наблюдали за нами, общий разговор не клеился. Наконец Бжецкий сделал «имениннику» знак. Исаак взял патефон и предложил перейти в столярную мастерскую. И мы с Бжецким остались