Дневник лейтенанта Пехорского - Александр Моисеевич Рапопорт

По-русски он понимал и даже говорил, а если затруднялся, вставлял польские слова. Я знал об этом и поэтому не удерживал Семена. До этого Бжецкий обращался сразу ко всем, но теперь мы должны были начать прямой диалог.　

— Будем по имени, — предложил он, как только дверь закрылась. И протянул через стол ладонь. — Я Збигнев, можно просто Збышек. Вы — Александр, можно Саша?

Я кивнул и пожал его ладонь.

— Я вижу, вы мне не верите, — он оперся о стол и наклонился в мою сторону. — Думаете, раз его поставили капо, значит, Бжецкий — продажная шкура?!

— Почему вы решили, что я вам не верю? Я такое сказал?

— Потому, что я предложил бежать, а вы перевели разговор на другое.

— Но это значит, что я бежать не собираюсь. Бежать отсюда невозможно. В то, что вы хотите бежать, я как раз верю.

— Немцы говорят, что всем капо сохранят жизнь, но я-то понимаю, что они убьют всех. Как и вы, я хочу жить. Значит, наши интересы совпадают. Мы можем помочь друг другу.

— Послушайте, Збигнев, зачем вы мне все это говорите? Да, дело плохо, кто спорит? Но мы у них в плену и ничего изменить не можем.

— Нет, бежать можно отовсюду. Надо только соединить усилия. Мы предлагаем вам союз.

— Кто это «мы»?　

— Я и Чечик, капо «банхофкомандо».

«Банхофкоммандо», или «вокзальная команда», насчитывала до четырех десятков узников, состояла из польских евреев, в чьи обязанности входили встреча эшелонов с новыми жертвами, помощь обессиленным при выходе и на построении, а затем уборка пустых вагонов. Чечик и его команда не смешивались с другими заключенными и представляли собой обособленную и сплоченную группу. Подключить их к восстанию на заключительном этапе подготовки было бы желательно. Капо Чечик находился в лагере с самого начала, и лучше других знал, сколько эшелонов пустыми возвратилось из Собибура. Наверняка он понимал, что такой свидетель, как он, не нужен немцам и при ликвидации лагеря не имеет шансов уцелеть. То же касалось всей «вокзальной команды».

— И капо Шмидт в этой компании? — спросил я.

— Нет, ему доверять нельзя.

Тут он был прав. Капо Шмидт был евреем из Германии, эту немногочисленную в Собибуре категорию заключенных немцы выделяли и противопоставляли польским евреям, намеренно вызывая рознь, порождая ложные надежды у первых и ненависть у вторых.

— Дорогой Збигнев, вы зря тратите время, я бежать не собираюсь и никого к этому не подталкиваю. Если бы кто-то собирался, я бы отговорил — пытаться бесполезно еще и потому, что выжить в лесу невозможно.

— Саша, хватит играть со мной в прятки, — он заговорил почти угрожающе. — Я не слепой и не дурак. Я прекрасно вижу, что происходит с тех пор, как вы появились в лагере.　

— Что же вы видите?

— Я вижу, что люди исполняют чьи-то приказания, чего раньше не было. Я вижу, что вы ведете себя очень осторожно, ни с кем не разговариваете, кроме той рыжей паненки, но при этом все вертится вокруг вас. Я вижу, что ваш друг Лайтман ведет агитацию и говорит людям, что пора решаться. И еще я вижу, что немцы ничего не замечают, полностью уверены в себе и считают, что им здесь некого бояться.

— Збигнев, вы — большой фантазер. Вокруг меня ничего не вертится. А Лайтман любит поболтать, я давно его знаю, но никакой агитации он не вел и не ведет.

— Не ведет? — он повысил голос. — И вы это говорите мне! Да я своими ушами слышал!

— Вы не так его поняли, Збигнев. Не преувеличивайте. Это вы — смельчак, а Лайтман — робкий человек. Он простой столяр, а никакой не агитатор. Единственное, в чем вы правы — по вечерам я разговариваю с паненкой. Но это не запрещено распорядком.

— Саша, — не унимался Бжецкий, — я понимаю, что у вас нет никаких оснований доверять такому, как я. Но если бы я захотел повредить тому, что вы делаете, я бы вас уже выдал. Достаточно рассказать Френкелю о вашей речи в женском бараке. Но я этого не сделал. Я ни на кого ни разу не донес. Вы спросите местных, кто здесь с самого начала. Спросите у Галлахера. Спросите у того же Исаака. И Янека-столяра спросите. Они скажут. Меня привезли из люблинской тюрьмы, хотя я отсидел весь срок. Я знаю немецкий. Карл Френцель сказал мне «Если ты хочешь жить, будешь у нас капо». Я ничего не мог сделать. Но на моей совести нет ни одного человека, я никого не погубил, кроме себя.　

Он говорил искренне. И ждал от меня какого-то определенного ответа. Но у меня пока его не было. Когда он замолчал, я подошел к окну и взглянул поверх занавески, закрывавшей проем на две трети. На дворе давно стемнело, и вахманы на вышках включили прожекторы. Снопы света медленно обшаривали пространство, перетекали с одной плоскости на другую, освещая стены бараков, вытоптанный плац, «колючку» ограждения. Эту картину, к которой я все еще не мог привыкнуть, он видел по вечерам на протяжении двух лет.

— Збигнев, скажите, вы могли бы убить немца?

— Если это надо для побега, для общего дела — да, мог бы.

— А без всякой необходимости, как они на ваших глазах убивают еврея?

Он замолчал, и пауза длилась дольше обычного.

— Не знаю, — наконец ответил Бжецкий, — никогда об этом не думал. В связи с чем вы спросили?

— Просто так спросил, без всякой необходимости. Уже поздно, и нам пора разойтись. До свиданья.　

— И все-таки подумайте о нашем предложении, — сказал он напоследок.

Я вышел и оставил его одного.

2 октября, десятый день.

На следующий вечер после встречи в кузне Галлахер предложил встречу актива, которому я должен буду изложить разработанный мной план восстания. В столярной мастерской собрались Галлахер, бригадиры от столяров — Янек, от строителей — Монек, от сапожников — Якуб, от портных — Юзеф. Все они были польскими евреями и «старожилами» Собибура. Группу советских военнопленных представляли помимо меня Цыбульский и Семен Лайтман.

На подступах к мастерской поставили Литвиновского, Вайспапира, Розенфельда, Шубаева и Вайцена. О последнем я еще не упоминал.

Алеша Вайцен, 1922 года рождения, был из города Ходоров подо Львовом, тогда это была территория Польши, присоединенная к СССР в сентябре 1939-го. Он учился сначала в польской, затем в советской школе и был буквально «помешан» на футболе, любил о нем поговорить, до призыва в Красную Армию в феврале 1941 года входил в молодежную сборную Западной Украины и считался в