Солдат Донбасса - Александр Крештоп

Первый раз в жизни мне пришлось играть. Играть самого себя. Выдавать, что он, мой старинный вечный друг Мозг, вышел из чата. Помню первое, что она сделала — непроизвольно стала напротив меня. Ещё напротив меня было заходящее в красном небе солнце. Солнце и она. И её волосы с розовинкой на концах. И солнце. Я её так потом и подпишу в телефоне «Солнышко моё». Но это потом, а сейчас я стоял с открытым ртом. Я вдруг всё понял, по крайней мере сейчас точно могу утверждать, что понял, даже если и не осознал. Она — моя радость и печаль, судорога моей жизни, вечность моего бытия. А я ещё имени даже не знаю. Через пару часов, сидя толпой уже на другой лавочке, я приблизился к ней. Сел максимально близко, спина к спине, пока кто-то другой, кажется, тот другой рыжий, отошёл отлить. Или ещё куда. Она через мгновение прильнула, замёрзла, а я готов был отдать все тепло себя ей, чтоб это продолжалось вечно. Чтоб я грел, а она так же смеялась, не отстраняясь от меня. Тогда-то мы друг другу и в шутку высказали — имён не знаем наших.

— Саша, — протянул, изгибаясь, руку.

— Надя, — ответила она.

Наркотик пошёл по венам. Зависимость стала безоговорочной. Со мной заговорили.

Но мы же помним, что мальчик я был зелёный, хоть и рыжий. Кроме имени и вечного воспоминания Солнца мне больше ничего не досталось. Время шло, работа работалась, какие-то вечеринки проходили. А он, Мозг, всё молчал. Хотя как он может молчать, он же это я. Он не спорил и говорил, да, сам не знаю, что делать.

Но не сидеть же. Тот рыжий был парень её. То ли бывший, то ли настоящий. Их позвали свидетелями на свадьбу к Серёге. У него-то я и спёр из телефона её номер. Спёр и набрал тут же. И задышал. Как никогда.

Я привёз ей яблоки в больницу, ведь у неё, молодой девочки в девятнадцать лет, что-то с почками было. Доктор ещё сказал:

— Ну для вашего возраста песок в почках это уже норма.

Мы потом часто вспоминали эту полную некомпетентности фразу твоего лечащего врача.

Так и прицепился банным листом. Или это она меня взяла? Да, она. Как-то на той самой аллее, где я её впервые коснулся спиной, чувствовал её дыхание и трепет от вечерней прохлады, мы сидели втроём. Я, она и товарищ, тот самый, что привёл меня тогда посмотреть на чужую радость. Я продолжал тупить. Я часто туплю при ней. Мозг в эти моменты часто уходит, чтобы не мешать. Или так же, как и я, находится в диком треморе. В общем, пиво, семечки и резкие шуточки привели к тому, что я выпал из разговора. Точнее, меня заткнули они вдвоём и стали торговаться за меня. Шутки шутками, но она купила меня за пятьдесят гривен. С учётом работы секретаршей и слёзной зарплаты — большие деньги. Она достала кошель, вынула купюру и без колебаний отдала. Антон быстро ретировался, а она вспомнила, что вот-вот уйдёт последний рабочий автобус в сторону дома, и я пошёл провожать. Эти вечно скрипящие, вонючие и грязные ЛАЗы, всё никак не желающие умирать, доставляющие таких же грустных и серых людей на работу и с работы. Такой быстро приехал, по графику. Я довёл до двери, она поднялась на пару ступеней и обернулась с вопросом:

— А ты чего стоишь? Я тебя купила, ты мой теперь.

— Иди, — вдруг ошалело проснулся Мозг, — иди, и пусть весь мир горит огнём и все вокруг сдохнут от зависти, горя или просто сдохнут. Чтоб никого больше не было на свете.

И я пошёл. Пошел послушный Послушок. Послушный, но какой же радостный внутри! Ламбада, сэр, танцуют все или валят отсюда к чёртовой бабушке!

Она выделила мне место в зале на диване. Игра продолжалась. В наших головах кипели вопросы, что дальше делать, и никто не знал ответа. Радостный, боясь спугнуть реальность, нелепо собрался спать, ведь она ушла к себе и дверь закрыла. А потом крикнула:

— Расскажи мне сказку, чтоб я уснула, и иди на диван.

Её уверенность снова ввела в замешательство, но отступать не собирался. Уже понял, что не буду. Лучше смешно опозориться, чем ничего не сделать и ретироваться и, на ходу сочиняя, рассказал про колобка по имени Нэо.

Это затянулось почти на месяц, но числа шестого, уже июля, она согласилась со мной встречаться. Я стал бывать в гостях почти каждый день. Она раскрывалась, но всё же была на расстоянии. Как-то компанией в уже тёмное время сидели на берегу ставка. Озера по-русски. Кто-то включил радио, и мы с ней стали танцевать на неудобном склоне, где вперемешку песок, трава и всё, что могли обезьяны оставить за собой за прошедший день. Из радио донеслась информация, что именно этот день объявлен днём поцелуя. И мы танцевали, обнимались, как умалишённые, и не отрывались ртами друг от друга. Её лёгкое и вместе с тем тяжёлое дыхание скользило по моим щекам, пока влажный и нежный язык скользил у меня во рту.

Недели через две после я снова остался. Мы уже не были в разных комнатах. Была полночь или около того. Сливаясь в объятиях и поцелуях, я освободил её и себя от лишних деталей одежды, почувствовал женщину в самом широком смысле рядом с собой, через миг она изучала меня в себе, а я её вокруг себя. Влажная и жаркая, бурная, как селевой поток, но послушная, готовая выполнить все, желанная и желающая. Я узнавал новую, лежащую подо мной и кричал внутри себя. Все её тело стало моим со всеми изгибами, холмами, волосами, влагой и жизнью. В какой-то момент она оттолкнула меня резким толчком и встала на колени передо мной, отдаваясь насовсем, как бы говоря — теперь я твоя, бери, бери меня до конца. Обхватив талию и притянув её к себе, я брал на радость или горе всех соседей, что отдыхали в жаркую летнюю ночь у себя в квартирах с открытыми окнами. Она была вокруг меня, покорно отдавалась всем долгим воздержанием и желанием со дня знакомства, я был в ней и отдавал всю свою юношескую энергию, что копил до боли. Жизнь влажно била ключом в наших молодых телах, высвобождая наружу все потаённые похоти и страсти, пока потные наши измождённые тела не