Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

Но Лялька приготовил сюрприз, гвоздь всей программы. Он подзывает Монека и что-то ему говорит. Монек выслушивает его, удивленный, поворачивается и взбирается на ринг. Шоу продолжается. Любительские бои. Желающие приглашаются на ринг. Сам Курт Франц будет вручать призы победителям. Люди застывают в нерешительности, пробуют мускулатуру. Один встает, потом другой, за ним третий и еще двое. Немного смущаясь, они выходят вперед. Им нужно надеть трусы боксеров, которые тем временем переоделись. Под подбадривающие крики толпы, предвкушающей развлечение, на ринг поднимается первая пара. Два «боксера-профессионала» поднимают руки в приветствии. То, что они больше занимались уличными драками, чем боксом, сразу же становится очевидным. Лялька встает. «Вы не женщины, и здесь не для того, чтобы гладить друг друга». И заканчивает. «Пусть победит сильнейший». Начинается бой. Захваченные игрой, два главных героя не жалеют сил. И вдруг это перестает быть игрой, один из соперников наносит запрещенный удар, другой, провоцируемый толпой, шумно выражающей свои симпатии, выставив кулаки, переходит в рукопашную. Соперник изувечен и падает, но, падая, наносит подлый удар ногой, и противник, взревев от боли и ярости, снова атакует.　

В ту ночь в бараках заключенные смотрели друг на друга ошеломленно и пристыжено. Когда подошло время траурной молитвы, многие не могли сдержать слез, думая о своих семьях, уснувших неподалеку. Мало того, что они позволили другим себя унизить, они унизили сами себя, сыграв этот спектакль для своих убийц. Неумолимая логика системы привела их к последней степени разложения — разложения души. В тот день, казалось, они лишились остатков человечности.　

Это окончательное падение, эта полная деградация и есть, вероятно, проявление самого трагичного, так как основная его причина заключается как раз в необыкновенной жизненной силе евреев. Несмотря на все унижения, несмотря на неизбежность смерти, несмотря на агонию своего народа и страшное преступление против него, — свидетелями и соучастниками чего они были, заключенные не отреклись от жизни. Как только тяжесть смерти начинала ослабевать, они неуклонно карабкались вверх со дна бездны. Также как пробка, которую держали под водой, сразу же выскакивает на поверхность, как только ее отпускают, как пружина распрямляется, когда ослабляют давление, как вода прорывает дамбу по первой же трещине, так и узники бросились в жизнь при первом же признаке весны. Эта кажущаяся смерть была только зимней спячкой.　

Для евреев главным врагом были не Гитлер или Курт Франц, врагом была смерть и даже худшее, чем смерть — отчаяние. Гитлер, Курт Франц или Исполнители, эти Прометеи смерти, были только инструментами неизмеримо огромной системы. Эффективными инструментами, несомненно, как показали результаты, но все-таки инструментами. Войны ведут люди, но они объединяются во имя идей, и победитель — не тот, кто потерял меньше людей, а тот, чьи принципы выжили. Главной ставкой в войне нацистов с евреями была сама жизнь. Когда люди говорят о войне 1939–1945 гг., они смешивают две совершенно разные войны: войну Германии со всем миром и войну нацистов против евреев, войну идеи смерти против идеи жизни. Евреи в своей войне были одиноки, да иначе и не могло быть. Один из лидеров восстания в Варшавском гетто отразил это одиночество в страстном послании: «Мир молчит. Мир знает, невозможно, чтобы он не знал, но мир молчит. Представитель Бога в Ватикане молчит, Лондон и Вашингтон молчат, американские евреи молчат. Это молчание удивительно и ужасно».　

Но жить — это значит воспроизводить условия для жизни. Жизнь идет не в пустоте. Парадоксально, но первой победой евреев был случай, когда друг вышибал ящик из-под ног своего товарища, если тот хотел повеситься.　

Потом была надежда, реальная или воображаемая, сначала — побега, потом — восстания. В конце концов, когда жизнь вернула себе свои права, появились развлечения: вечерний бокс во дворе гетто и только что закончившийся большой спектакль. Именно потому, что заключенные не потеряли любовь к жизни, именно потому, что они никогда ни на мгновение не усомнились в ней, они так искренно присоединились к игре Ляльки, который заманивал их, казалось, также просто, как Исполнители заманивали своих евреев.　

В ту ночь в бараках еще громче слышались заупокойные молитвы. Главное чувство, которое испытывали узники, был стыд. Униженные, они смотрели друг на друга, как будто говоря: «Не хуже ли мы наших врагов, мы, сделавшие себя посмешищем? Не стали ли мы так испорчены, что они могут заставлять нас смеяться над собой на могилах наших братьев?»　

Неужели ничего не осталось от великих моментов воодушевления, когда бараки, казалось, готовы были взорваться? Неужели ничего не осталось от яростного желания жить, выступить перед всем миром как свидетели, восставать? Куда делись вожди? Куда делись Честные Люди? Что они делали сейчас? Что сталось с Комитетом? Неужели он тоже погиб? Неужели он потерпел поражение еще до сражения? Заключенные не знали имен своих вождей, но верили, что они существуют, что они, невидимые, где-то среди них. И ропот их голосов рос, полный упрека и возмущения: «Почему вы покинули нас?»　

Лежа рядом, неподвижно, Джело и Адольф слушали жалобы своих братьев. Они молчали. Хотя им очень хотелось бы встать и объявить великую весть: время восстания наконец пришло. Но Комитет решил ничего не раскрывать до последнего момента.

Глава XXI

Все началось в день, когда каменщикам дали задание соорудить бетонное здание между двумя немецкими бараками. Когда Монек принес эту новость в Комитет, Галевский понял, что должно произойти что-то важное. Все здания в лагере, за исключением газовых камер, были деревянными. Что заставило немцев вдруг строить их из бетона, когда так трудно добывать цемент? Еще более удивительным был тот факт, что свободное место между двумя бараками было шириной всего в несколько метров. Следовательно, строение могло быть небольших размеров. Все это очень обеспокоило Монека, и поэтому он решил сообщить Комитету.　

Все согласились, что такое сооружение было странным. Как и Монек, они были озадачены, почему это сооружение должно было быть таким прочным. Монеку поручили выяснить, что собой представляет новый проект. Он без труда раздобыл план работ и принес его на следующий день. Все жадно склонились над планом, чтобы раскрыть его секрет. Выяснилось три момента: помещение не будет сообщаться с немецкими бараками, окна будут очень узкими, а стены будут толщиной в полметра. Вывод был очевиден — это не жилое помещение. Тогда что же это? Склад оружия! С минуту все молчали. Это было слишком хорошо.