Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

— Дар божий, — пробормотал Курлянд, — манна небесная. Б-г услышал нас. Он за нас.　

Галевский был спокоен.　

— Не будем радоваться раньше времени. Мы не уверены, что это действительно склад оружия. И построить такой склад — это еще не значит иметь оружие. Нам еще нужно пойти и взять его: попасть на склад, вынести оружие и принести его сюда, ни на секунду не попав под подозрение. Потом мы должны будем спрятать оружие на какое-то время до восстания, а это значит, что мы будем в течение этого времени во власти каждого немца, который войдет в здание склада.　

— Джело согласился с этим и предложил взять только гранаты. По его мнению, каждый автомат мог быть приписан к отдельному немцу. Владелец мог бы прийти за ним в любой момент. Гранаты же анонимны, и их будет достаточно, чтобы посеять панику. Но толщина стен исключала возможность штурма склада. Значит, нам нужно иметь ключ, — продолжал Галевский, поворачиваясь к Монеку. — Я рассчитываю на твоих слесарей. Дверь обязательно пройдет через их мастерскую.　

Здание еще не начали строить, никто не знал, что немцы будут держать там, но все уже было спланировано. Плотники и слесари были предупреждены. У каждого появилось ощущение, что он стал кошкой после того, как очень долго был мышью.　

В конце недели никакой двери плотникам еще не заказывали и члены Комитета недоумевали, что же происходит. Здание было готово к середине следующей недели, но про дверь все еще ничего не было известно. Еще не была закончена даже дверная рама, это был все еще зияющий проем, гораздо более широкий, чем он должен был быть по плану. Один из каменщиков сказал Монеку:　

— Похоже, что они собираются вставлять железные решетки.　

Комитет оказался в тупике, пытаясь понять, что же придумали немцы. Монек все время ходил от столяров к слесарям и обратно. Начались музыкальные и театральные репетиции, в лагере воцарилась странная атмосфера. Комитет собрался снова, чтобы обсудить обстановку. Это было пленарное заседание. Джело и Адольф присутствовали на нем. Галевский был чрезвычайно пессимистичен.　

— Я думаю, — начал он, — что мы приближаемся к концу. Быть может, он еще не рядом с нами, но он уже виден. Количество эшелонов сокращается. Все они опять прибывают из Варшавы. Треблинка была создана для уничтожения варшавских евреев, и по нашим подсчетам их прибыло уже полмиллиона. Мне кажется, что этот оркестр, эти готовящиеся спектакли предназначены, чтобы усыпить наши подозрения. Конец Треблинки близок, и мы не можем ждать бесконечно.　

Он говорил нетвердым, взволнованным голосом. Дыхание было неровным. Он был болен, очень болен.　

— Истощение, — сказал доктор Рыбак и прибавил по профессиональной привычке, — вам следовало бы больше заботиться о себе. Что вам нужно, по правде говоря, так это подольше отдохнуть, ни о чем не беспокоиться, хорошо выспаться и нормально питаться.　

— Что вы скажете о лечении в Баден-Бадене? — серьезно спросил Галевский.　

— Это как раз то, что нужно, — ответил доктор, поддерживая игру. Слушая их, Джело понял, что Галевский болен.　

— Вам действительно нужно немного отдохнуть, — сказал он.　

— В Баден-Бадене?　

Все заулыбались. Джело продолжал обсуждение.　

Я думаю, что вы правы, — сказал он, повернувшись к Галевскому. — С другой стороны, у нас нет причин для паники. У нас есть возможность узнать, когда лагерь будет ликвидирован. Пока не будут отправлены все вещи и одежда, мы будем нужны немцам, и они не ликвидируют нас. Значит, нам нужно только следить за запасами на складах. Исходя из скорости работы и размера запасов, можно предположить, что нам осталось более полутора месяцев. Полтора месяца — это масса времени.　

— Вы правы, — пробормотал Галевский, — но временами мне не хватает сил. И потом… я так хочу увидеть это восстание.　

Джело очень уважал Галевского. Адольф рассказал ему о его роли в рождении движения, и он знал, что из всех них этот больной и усталый человек сделал для восстания больше всего. Но он понимал, что настал момент взять на себя всю ответственность 　

— Это восстание — ваша работа, а мы только продолжаем ее за вас. Но иногда, как вы сами говорите, силы изменяют вам, а это влияет на вашу оценку ситуации. В отличие от вас, я верю, что мы становимся настоящими хозяевами положения, что ситуацию контролируем мы. Немцы стараются усыпить нас, но это именно мы усыпим их. Я согласен с вашей оценкой причин внезапного всплеска активности. Я думаю, что они делают это, чтобы заставить нас поверить, что Треблинка будет существовать вечно.　

Курлянд, не понимающий, куда гнет Джело, сказал:　

— В таком случае, ситуация действительно очень серьезная. Они не доверяют нам — и правильно делают, — не мог не добавить он.　

— Именно здесь мы и контратакуем. Мы должны поймать их в тот момент, когда они совершенно уверены, что им удалось нас обмануть.　

Адольф понял, в чем дело.　

— Немцы должны поверить, будто мы верим, что жизнь будет продолжаться. Поймаем их в их же ловушку, побьем их на их территории.　

Остальные с восхищением смотрели на этих двух воинов.　

— Всему свой черед, — сказал Курлянд. — Мы не знали их намерений — и таким способом они довели нас до теперешнего состояния.　

— Точно, — сказал Джело. — Наша реакция будет для них барометром. Ну что же, мы будем смеяться над их фарсом, а пока они будут мирно спать, мы подожжем запал.　

Когда Монек спросил: 　

— Как насчет оружия? Ведь у нас пока еще ничего нет, — члены Комитета от состояния воодушевления снова вернулись к своей главной заботе.　

Но Джело оставался оптимистичным.　

— Мы сейчас нетерпеливы, — ответил он, — но мы не должны забывать, что немцы не в нашем распоряжении.　

Отвага членов Комитета была так велика, что они готовы были поверить, будто с оружием все уладится. С тех пор как они стали думать об оружии, они словно уже держали его в своих руках.　

— Сети расставлены. Что бы они ни придумали, ключ у нас будет. Подождем и посмотрим, что произойдет.　

Джело не мог понять, что чувствовали в глубине души другие члены Комитета. Он никогда не считал немцев высшими существами, совсем наоборот, ведь при первом же общении с ними именно он обманул их. Он не прошел стадии «чурбана на двух ногах», и в глубине его души не осталось того неясного чувства бессилия и страха, которое его товарищи не могли стряхнуть с себя. Для них восстание имело еще одну сторону: разрушение мифа, восстановление своего человеческого облика. Именно эта сторона и придавала им силу, но она же и заставляла их временами сомневаться в себе. Их