Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

Через несколько дней появился ключ. «На серебряной тарелочке», — добавил Монек с глубоким удовлетворением, передавая его Комитету.　

Немцы принесли в слесарную мастерскую старую дверь, за которой они ездили в одну из соседних деревень. Довольно толстая, вырубленная из дерева тверже железа, она была еще усилена горизонтальными стальными полосами, которые наполовину закрывали ее поверхность. Чтобы принести ее, понадобилось шесть человек.　

Слесари сразу же поняли задачу. Наготове был мягкий воск. Зильберштейн больше недели мял его у себя в кармане. Замок слегка заржавел и плохо работал. Ему нужно было разобрать и снова собрать его под самым носом у эсэсовца. Согласно плану, Зильберштейн приступил к работе и ждал, когда эсэсовец отвернется на минуту, чтобы сделать отпечаток. Но он неподвижно сидел перед Зильберштейном, вперив глаза в замок. Ему было велено ни на секунду не спускать глаз с еврея, и он выполнял приказ буквально, с каменным лицом и остановившимся взглядом. Другие евреи пытались отвлечь его, но он, казалось, не слышал. Зильберштейн тянул работу, стараясь придумать, как избавиться от взгляда немца. Он дважды заставил его переменить позицию, утверждая, что он загораживает ему свет, тот послушно двигался, не теряя замок из виду. Тогда рабочие попытались оглушить его: делая вид, что работают, все начали колотить, кто по чему, в унисон. Шум стал адским, но эсэсовец не пошевелился.　

И тогда Зильберштейна осенила идея. На верстаке, как раз напротив охранника, лежал тяжелый молоток, который использовался для клепки. Передвигаясь туда-сюда, он смог постепенно подвинуть его к краю стола, прямо над ногой эсэсовца, который уже терял терпение. Зильберштейн делал вид, что пытается отвернуть заевший болт. Лицо его покраснело от натуги, казалось, он делает огромные усилия. Внезапно болт поддался, но Зильберштейн по инерции «случайно» столкнул молоток с верстака. Раздался вопль, и эсэсовец запрыгал на одной ноге. Пока рабочие кинулись к нему, Зильберштейн быстро вытащил из кармана воск, наложил его на ключ и моментально убрал. Операция заняла секунд пятнадцать, в течение которых вопящий эсэсовец раздавал удары направо и налево по услужливым евреям, пришедшим ему на помощь. Когда он вернулся на свой пост к замку, Зильберштейн смущенно взглянул на него, прося прощения, и снова углубился в работу. Спустя пять минут, сжимая в руке ключ, эсэсовец ушел, вслед за ним вынесли дверь. Переступая порог, он обернулся, чтобы бросить последний злобный взгляд на ленивых и ни на что не годных евреев, которые только делают вид, что работают.　

Когда через несколько часов Монек зашел в слесарную для ежедневной проверки, ему был торжественно преподнесен новенький ключ. 　

— Вот оно, — заключил он, — теперь наш ход.　

Галевский с изумлением держал в руках ключ. Сон стал явью. Склад оружия еще не был даже достроен, а у Комитета уже имелся свой ключ. Даже Джело был очень возбужден.　

— Теперь наш ход, — повторял он, как будто говорил сам с собой.　

В одном из соседних бараков репетировал оркестр Артура Гольда. Во дворе тренировались боксеры, крики заключенных доносились сюда всплесками. Медленно опускалась ночь.　

— Теперь наш ход, — отозвался Галевский.　

Когда через несколько дней склад торжественно открыли, Маркус, семнадцатилетний юноша, работавший у немцев слугой, был послан на разведку. Каменщики начали сооружение водонапорной башни, и он воспользовался суматохой, чтобы пробраться на склад. Немцы были так уверены в себе, что даже не охраняли его. Это была пещера Али-Бабы: автоматы, пулеметы, ружья, блестя маслом, горами возвышались на полках. В одном углу Маркус приметил гранаты. Там было три ящика из некрашеного дерева, по пятнадцать гранат в каждом. Убедившись, что окна открываются, он ушел также незаметно, как и пришел. В тот же вечер Маркус докладывал Комитету, который теперь собирался каждый день, чтобы выработать окончательные детали. Маркус в каком-то экстазе рассказывал о том, что он видел. Было решено, что тридцати гранат достаточно для первой атаки и что нет необходимости брать все три ящика. Закончив, Маркус по-военному отдал честь, также как — он это видел — делают немцы, и гордо удалился.　

Монеку было дано указание придумать, как достать ящики со склада и переправить в картофельный погреб, где было решено их спрятать.　

Под влиянием нового лидера — Джело — в Комитете установилась атмосфера Генерального штаба. Монек заговорил решительно, слегка подражая Джело:　

— Окно выходит на заднюю сторону бараков, место обычно пустынное, так что риск быть застигнутыми внезапно невелик. Тем не менее, мы поставим часовых на каждом углу здания. Нельзя брать гранаты одну за другой и носить их в карманах. Это займет слишком много времени и создаст движение, которое немцы могут заметить. Они, очевидно, ни о чем не догадываются, но очень осторожны. Случай с ключом продемонстрировал это. Подумав, я нашел то, что нам нужно: у каменщиков есть повозка с лошадью, обычное перевозочное средство. Ее используют для собирания материалов по всему лагерю, и немцы уже давно не обращают на нее никакого внимания. На ней также возят мусор. Значит, проблемы нет, мы сможем легко провести ее к картофельному погребу.　

Услышав упоминание о повозке, Зальцберг вздрогнул, и лицо его слегка побледнело.　

— Единственная проблема, — продолжал Монек, поворачиваясь к старику, — то, что возница — ваш сын, Генек.　

Зальцберг сразу все понял и представил себе лицо сына, которому только что исполнилось тринадцать лет. Маленький, худой и слабый, он выглядел на восемь. У него было тонкое лицо и болезненно бледная кожа, еще сильнее подчеркивавшая блестящую черноту глаз.　

Монек замолчал, и все посмотрели на старого Зальцберга.　

— Мой сын выполнит свой долг не хуже всех нас. Мы можем рассчитывать на него.　

— Можем ли мы быть уверены в его молчании? — спросил Джело.　

— Да.　

— Даже если его схватят?　

— Я дам ему ампулу с ядом. Не бойтесь, он хороший еврей. Монек закончил свое сообщение:　

— В дополнение к двум часовым нам понадобится третий человек, чтобы перенести два ящика, которые Маркус подаст из окна, в тележку Генека. Генек недостаточно силен, чтобы таскать их. Вся операция должна занять меньше минуты. Единственной трудной частью будет выход Маркуса, но если он сможет войти незамеченным, то сможет и выйти.　

Осталось решить два вопроса: точную дату восстания и наиболее подходящий момент для оповещения заключенных.　

Не было больше причин ждать, чем скорее восстание произойдет, тем лучше. День «Д» (день начала операции) был назначен на следующий понедельник.　

— Так как у нас будут гранаты, сигналом будет взрыв гранаты, — добавил Джело.　

Именно тогда Галевского охватило странное предчувствие. Он был не в состоянии