Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

— Это было такое же чувство, как в день, когда Берлинер убил Макса Биласа, — сказал он позже Курлянду, — все было подготовлено до последней мелочи, и все же я знал, что что-то не так. Когда я думал о восстании, я не видел ничего, что могло бы его остановить, и, несмотря на это, я понимал, что мы еще не готовы. Было ли это потому, что я интуитивно чувствовал, что мы прошли еще не через весь земной ад, или это присутствие сотен тысяч тел смущало меня? Но я знал с абсолютной точностью, что час восстания еще не пробил.　

Такого рода предчувствие невозможно объяснить. Когда думаешь о нем после случившегося, оно приобретает загадочный оттенок. Возможно, это было просто совпадение. Возможно, что тяготившая его огромная усталость делала Галевского таким глубоко сомневающимся. Во всяком случае, его тон был так убедителен, что все согласились не предупреждать заключенных.　

— Мы не должны говорить им, — повторял он, — я знаю, что мы не должны. Если все пойдет хорошо, у них еще будет время подготовиться, но мы не должны пока им ничего говорить, их отчаяние было бы слишком велико.　

Адольф был первым, кто согласился с его мнением. Он вспоминал их первую встречу у двери вагона, в который только что сел Шокен, и ужасную ночь после убийства Биласа, которую они провели вместе, разговаривая и строя планы, несмотря на большую, чем когда-либо близость смерти. Казалось, что все погибло, в ту трагическую ночь убежденность Галевского приобрела пророческий характер. С тех пор, несмотря на нападавшие на Галевского приступы сомнения, или, возможно благодаря им, Адольф питал к нему доверие, скорее мистическое, чем рациональное, более интуитивное, чем осмысленное.　

Он восхищался Джело, как восхищаются хорошим вожаком. К Галевскому он испытывал нечто другое. Джело был, несомненно, лучшим организатором, лучшим вождем, но Галевский иногда казался наделенным потусторонним видением. Джело был ассимилированным евреем, и это было совершенно очевидно. Именно нацизм заставил его осознать свое еврейство. Точнее сказать, он мужественно принял его. Он и не пытался прятаться, хотя его арийская внешность могла позволить это. Но его иудаизм был только протестом, это было скорее отношением, чем его истинной сущностью. Он был евреем, потому что нравственный кодекс запрещал ему отказываться от своей принадлежности, и только со смертью последнего антисемита он перестал бы им быть. Прекрасное, полное благородства отношение, но такое нееврейское! Его иудаизм был не верой, это был трагический вызов, брошенный миру. Джело был больше похож на польского аристократа, чем на еврея из гетто. Он рассматривал восстание как военную акцию. Он не жил им, он организовывал его. Галевский был его антиподом. Не зная, как держать в руках ружье, и не имея представления о «стратегии», он жил восстанием. Рожденное им, оно давало жизнь и ему самому.　

Именно эти соображения и заставили Адольфа присоединиться к Галевскому. За ним скоро последовали и другие, кроме Джело, который не скоро изменил свое мнение. В конце концов, он уступил большинству. Будут предупреждены только члены боевых групп. Группа в маскировочной команде, которая может не услышать взрыва гранаты в лесу, где она работает, должна будет атаковать свою охрану ровно в четыре часа и сразу же возвратиться в лагерь, чтобы занять пост у западных ворот. Гранаты будут поручены специальной группе. Группа, в чью задачу входило захватить оружейный склад и затем атаковать сторожевую вышку смешается с каменщиками после полуденного перерыва.　

Инцидент был исчерпан, Джело восстановил свое лидерство.　

— Лагерь Номер Два одновременно атакуют три группы. Мы не смогли наладить контакт с его заключенными. Атака может быть трудной, но у нас нет выбора.　

— К моменту прибытия групп охрана Лагеря Номер Два уже придет в себя. Это будет настоящая бойня.　

— Каковы шансы? — спросил Галевский.　

— Малые.　

Это была сложная проблема. Следует ли им ставить под угрозу срыва все восстание ради двухсот заключенных Лагеря Номер Два? Ответ дал Курлянд.　

— Двумястами больше или меньше — не так важно. Конечно, их свидетельство было бы очень полезно. Но я думаю, что не стоит рисковать потерей более половины наших сил ради спасения, в котором мы даже еще не уверены, наших товарищей из того ада. Наша миссия слишком серьезна, чтобы придавать столь важное и большое значение сентиментальным соображениям. Мы должны показать миру, что даже на дне пропасти человек не отрекается. Мы должны рассказать о нашем мученичестве. Поэтому необходимо, чтобы восстание состоялось, чтобы оно было успешным, и чтобы остался хотя бы один свидетель и наших мук и нашего восстания. Чего бы это нам не стоило, сейчас наш долг — пожертвовать товарищами.　

Зальцберг все еще колебался.　

— Но действительно ли мы сделали все, что могли для установления контакта с Лагерем Номер Два?　

Единственным способом было бы кому-то попасть туда. Это — наихудшее несчастье, которое могло бы с кем-то случиться. Многие из тех, кого туда посылают, предпочли бы пулю в затылок.　

Никто из Лагеря Номер Один не был в Лагере Номер Два, никто не знал, что там происходит, но это место всегда не упоминалось с ужасом.　

Комитету пришлось согласиться с мнением Курлянда, но все испытывали угрызения совести от того, что нельзя было не назвать предательством. Они закончили последние приготовления и разошлись в мрачном расположении духа.　

— Они ведут себя так, как будто им жалко уходить отсюда, — сказал Джело Адольфу в ту ночь, лежа на нарах.　

— Им нужна великая победа, которая вдохновит весь мир, и они слишком боятся поражения. Им нужно чем-то сбалансировать уничтожение. Не знаю, заметил ли ты, но со временем они становятся более требовательными.　

— А как насчет тебя?　

— Я, вероятно, тоже.　

— Но мы сделали все, что в наших силах.　

— Не совсем.　

— Что еще мы могли сделать?　

— Сделать так, чтобы нас перевели в Лагерь Номер Два.　

Джело долго молчал.　

— Думаю, что я никогда не пойму тебя.　

— Не поймут и немцы.　

Джело приподнялся на локте и посмотрел на друга.　

— Какая гордыня, Адольф! Какая гордыня!　

— Вина, Джело! Ничего, кроме вины!　

Неделя тянулась медленно. Занятые различными делами, члены Комитета уже не помнили о последнем собрании. Они всегда представляли, что оно будет каким-то особенным, замечательным, а оно закончилось просто мрачно. Оглушаемые криком и музыкой, они жили в нереальном мире. Случай распорядился, чтобы в эти последние дни не было эшелонов, и им нужно было усилие, чтобы вспомнить, что такое Треблинка и что тут происходит.　

Потом