Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

гравий. Казалось, что прошла вечность, но когда он повернулся к другому часовому, то увидел, что узник, грузивший ящики, уже минует угол здания. Фильм, прерванный на мгновение, возобновился снова, кнут развернулся и щелкнул. Генек почувствовал толчок, лошадь тронулась.　

Работа только что возобновилась после короткого дневного перерыва, когда Лялька послал за Галевским. Это уже не имело значения: гранаты были у них, ничто не могло остановить восстание. Было решено начать атаку, что бы ни случилось. Зальцберг, который должен был дать сигнал, получал информацию об изменениях в обстановке от связных, которые наблюдали за каждым движением Ляльки и Кивы.　

У Ляльки было то добродушное выражение лица, которое он напускал на себя, когда хотел казаться приятным.　

— Ты устал, — сказал он Галевскому. — Я ценю чувство долга, которое удерживает тебя от признания этого факта. Однако, как в интересах твоего здоровья, так и для надлежащего функционирования лагеря, ты должен уйти в отставку со своего поста.　

Ничего не имело сейчас значения для Галевского, и он сделал только слабую попытку защититься.　

— Естественно, ты сохранишь все преимущества, которое давало тебе твое положение: ты останешься в бараке хоф- юден, и тебя не заставят делать тяжелую работу. Мы знаем как благодарить тех, кто верно служит нам.　

Галевскому показалось, не грезит ли он. Он склонил голову и сказал: «Благодарю вас» и уверил Ляльку, что всегда будет готов сделать для господ все, что они пожелают.　

Отпуская его, Лялька добавил: «Твоим преемником будет капо Раковский. Он приступит к своим обязанностям завтра».　

Согласно новым распоряжениям, которые были сделаны утром после успешной кражи гранат, люди из боевых групп держались около своих командиров.　

Адольф и Джело, которые работали вместе в погрузочной команде, избегали смотреть друг другу в глаза. Слишком многое было между ними, и они хотели избежать риска случайно показать это и возбудить подозрение какого-нибудь немца. Все хоф-юден знали о восстании. Напряжение, царившее в бараках, достигло кульминации и почти вызывало боль. Никто не осмеливался говорить из страха, что голос превратится в пронзительный крик. Одни были неподвижны и погружены в себя, другие молились, и можно было видеть, как их губы почти неприметно шевелились,　

В растущем напряжении, молчаливом и драматическом, можно было услышать малейший звук.　

Вдруг дверь обувной мастерской резко распахнулась и ударилась о стену. Все сапожники вскочили и взглянули туда, дрожа от страха и нетерпения, их нервы были натянуты как струны.　

— Кто-нибудь разбирается в оружии? — спросил узник, стоящий в дверях.　

— Да, я понимаю в этом. Что случилось? — почти вскрикнул Симек Гольдберг, вскочив на ноги.　

— Быстро, ты нужен Галевскому, — ответил тот дрожащим от волнения голосом.　

Гольдберг заторопился. Они не осмеливались бежать из страха быть замеченными.　

— Гранаты, — пояснил связной. — Там что-то такое, они не могут понять. Гольдберг успокоился. Эти идиоты ничего не понимают в оружии.　

— Как немцы? — спросил он.　

— Спят, — ответил связной, не в состоянии восстановить нормальное дыхание.　

— Все будет в порядке, — сказал Гольдберг чтобы успокоить　его.　

Затем он заметил высокую фигуру Галевского и узников, стоящих настороже вокруг подвала.　

Галевский с трудом слышал свой голос, настолько он был слаб. Открытый ящик стоял у его ног. Гольдберг бросился к нему Он уже начал склоняться над ним, но неожиданно остановился. Едва Галевский успел раскрыть рот, чтобы спросить что случилось, как Гольдберг нетерпеливо распрямился.　

— Другой ящик, где другой ящик?　

Галевский указал на место, где он лежал, наполовину засыпанный картошкой. Гольдберг рванулся туда, наклонился, лихорадочно открыл его, заглянул внутрь и опустил руки. Его тело как будто обвисло.　

— Что случилось? В чем дело? — спросил Галевский, приближаясь.　

Не двигаясь, не отрывая глаз от ящика, Гольдгерг ответил почти безразличным тоном:　

— Взрыватели… Там нет взрывателей.

Глава XXIII

В одну ночь погода изменилась, стало теплее, мягче, и на следующий день последний снег исчез. Пришла весна. Затем было солнце, бледное и вначале похожее на украшение, затем более и более бодрящее. Издалека, со стороны деревни, узники слышали возгласы крестьян, возвращающихся к своим полям после долгой зимы. И были птицы. Их песни, их полет — и сердца людей начали вновь биться, вопреки всему.　

Неудачная попытка восстания была только вызывающим боль воспоминанием, которое уже тускнело, когда неожиданно пришел поезд…　

Раньше обычного, в полдень, прибыл эшелон из Германии. Пассажирские вагоны, багажные вагоны, порядок и дисциплина. Немецким евреям, потерявшим трудоспособность ветеранам, кавалерам Железного Креста была оказана честь ехать первым классом. Они умирали как бедняки, но приезжали как представители среднего класса. Этот позорный поезд смерти пересек Германию так же невинно, как ее пересекали тысячи других поездов. Ничего бы не случилось, если бы красный свет не остановил этот поезд на несколько секунд на одной из станций Рейха. Молодая женщина, жена одного из высокопоставленных офицеров вермахта, стояла на платформе с двумя детьми. Она подумала, что это ее поезд. Ошибка была вполне понятна, так как поезд шел без охраны.　

Итак, молодая женщина села. Она не заподозрила ничего. Без сомнения, она поняла по желтым звездам, что ее попутчики были евреи, и, возможно, она поняла, что села не в тот поезд, но ничего не сделала. Они сказали ей то, что сказали им перед отправкой — они направляются для освоения восточных провинций.　

Никого не осталось из этого эшелона и мы не знаем, что происходило во время этой поездки, что она говорила и делала.　

Поезд пересек Германию, затем Польшу. Сменив одну колею на другую, он прибыл на изогнутую линию карьера и оттуда медленно втягивался в Треблинку, где станция была заново окрещена ничего не значащим именем «Обермайдан». Молодая женщина, должно быть, посмотрела на часы, которые все еще указывали три. Она видела указатели, знаки, билетное окошко, фальшивые двери и клумбы, и возможно не заметила, что слегка поблескивающие рельсы колеи, которые, с тех пор как они покинули Германию, образовывали две непрерывные линии, неожиданно закончились в сорной весенней траве. Возможно, она не поняла, что путешествие окончено и что поезд завез ее куда- то не туда, потому что вначале она ничего не говорила. Она не кричала, не старалась убежать, когда ее высадили на платформу.　

Должно быть, когда она вошла в барак, служивший для раздевания и как парикмахерская, она неожиданно осознала, что «Обермайдан» не был обычной станцией. Уцелевшие вспоминают, что она была очень красива. Она кричала, что она не еврейка и что она жена немецкого офицера. Ее бумаги подтверждали это. Затем она показала, что ее сыновьям не делалось обрезание. Лялька растерялся. Он немного посовещался с Кивой, затем