Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

было этого качества, но не было и недостатка смелости и решимости. Мысль о переходе в Лагерь Номер Два никогда не приходила ему в голову. Шансы на успех были слишком малы, а Джело, как хороший солдат, принимал во внимание только рассчитанный риск. Предприятие с шансами на успех, меньшими, чем пятьдесят на пятьдесят, он не считал жизнеспособным. С его точки зрения, идея такого рода больше напоминала поэзию, чем искусство войны. И действительно, поверить, что такое предприятие удастся, было таким же безумием, как отказаться поверить в реальность уничтожения евреев, что и делало большинство в гетто. Для еврея, однако, логика, разум и расчет не мешают надеяться. В гетто все доказывало, что их уничтожают, и все равно, они продолжали безумно верить.　

В Треблинке все доказывало, что у них нет шансов на успех, и, тем не менее, они осмеливались бороться. Это был тот же импульс: они были теми же людьми, только ситуация изменилась. Адольф — величайший герой. Таковы же и Шокен, и Галевский, таковы и все члены Комитета, все командиры подразделений, таков и Маркус и все те, кто принимал участие в восстании.　

Все они величайшие герои, которых обстоятельства вырвали из безвестности, но нет существенной разницы между ними и основной массой узников. Как и остальные, они позволили вести себя на убой, как и остальные они стали соучастниками уничтожения. Их добродетели и недостатки — это еврейские добродетели и недостатки. Безумная идея Адольфа зародилась в еврейском мозгу. Джело никогда не додумался бы до такого. Это показалось ему сумасшествием, и он не смог удержать себя от вопроса:　

— Как ты предполагаешь проникнуть туда? Я сомневаюсь, что немцы удовлетворят нашу просьбу без достаточных оснований.　

— Когда узник совершает проступок — есть три вида наказания: избиение, Лагерь Номер Два и «госпиталь». Для капо альтернативы немного отличаются: смещение, перевод в Лагерь Номер Два, казнь. Все, что нам необходимо сделать — это совершить проступок, достаточно серьезный, чтобы заслужить наказание, большее, чем смещение, но не настолько серьезное, чтобы заслужить смерть.　

— Великолепно, — отвечал Джело.　

— Конечно, необходимо рассчитать наш ход более тщательно.　

— Безусловно. — Затем, после некоторого обдумывания, он сказал: — Я верю, что это возможно или, по крайней мере, не невозможно. Они никогда не заподозрят, что мы идем туда по доброй воле.　

Это был очень напряженный день. Они заснули быстро.　

На следующий день Треблинка проснулась, как обычно. Этот день ничем не отличался от других дней. На вечерней поверке капо Раковский официально принял командование лагерем.　

Двухметрового роста, широкоплечий, с огромной шапкой курчавых черных волос и грубыми чертами лица — таков был

Раковский. Получеловек-полузверь, он обладал силой Геркулеса и ненасытным аппетитом. Во время великой эры спекуляции узники прозвали его «Король», а немцы, которым было доложено о его удали — оберспекулянт.　

Киве он не нравился, но Лялька, который был очарован его силой и свирепостью, покровительствовал ему. Он был сельским крестьянином, и все его еврейство выражалось в происхождении и механическом соблюдении Субботы. Он мог выпить литр водки прямо из горлышка без признаков опьянения.　

Назначение комендантом было для него одним из значительнейших дней в жизни. Он обещал делать все, что от него хотят. Он был заинтересован только в одном — хорошо жить.　

Позже, когда Лялька решил держать в лагере немного женщин и девушек для внутрилагерной поденной работы и внесения смятения в души одиноких узников, первым жену получил Раковский: Quia nominor Leo[5]. Немцы организовали для него «религиозное» венчание, и ему была пожалована маленькая отдельная комната для любовного гнездышка. Он тоже внес свою лепту в сопротивление, но вне Комитета, который не очень доверял ему, сформировав группу, с которой планировал бежать. Но так как его рекруты оказались слишком слабыми, он задался идеей восстановить их физическую форму и заставлял их принимать участие в спортивных состязаниях. Лялька, которому он подал свою идею под другим соусом, согласился, думая, что это один из путей отвлечь внимание узников от их неотвратимой ликвидации.　

Озадаченный, Комитет оставил Раковского в покое. Его члены думали об организации плана по его смещению, но судьба пришла им на помощь.　

У Раковского было два смертельных врага в Треблинке: Кива, над которым он смеялся, уверенный в поддержке Ляльки, и Хацкель — доносчик, которого он открыто задирал, и которому Кива тайно обещал пост еврейского коменданта лагеря. С этими двумя нужно было считаться. Но Раковский был не в состоянии бояться кого-либо или чего-либо, за исключением, возможно, голода. Когда он был в хорошем расположении духа, он развлекал себя, препираясь с Хацкелем, а когда был голоден, закрывался в комнате с женой, выбранной по своему образу и подобию, и ел часами, беспрерывно, к громадному удовольствию Ляльки. Обычно он ел пять раз в день, и каждая еда сопровождалась винными и водочными возлияниями. Полностью игнорируя опасность, он покупал все открыто у четырех украинцев одновременно, не давая себе труда даже прятать купленное. Это был его собственный способ реагировать на все происходящее вокруг.　

Великолепная жизнь продолжалась недолго. Немцам, чьи　начальники, должно быть, решили немного снять напряжение было дано право недельного отсутствия через каждые три недели, а это означало, что они проводили одну треть своего времени вне лагеря. Кива терпеливо ждал момента, когда он останется в лагере в то время, как Лялька будет отсутствовать. На следующий день после отъезда Ляльки Кива вошел в комнату Раковского утром, когда тот поглощал свой второй завтрак. Стол был уставлен едой и выпивкой.　

— Ого, Раковский! Ты спекулируешь больше, чем когда- либо.　

Раковский отвечал с улыбкой, что это все подношения. Его сожительница, лежащая на кровати наполовину раздетая, смотрела на Киву в ужасе. Кива заставил ее одеться и вывел их обоих из комнаты. Сам факт принятия подарков еще не был достаточно криминальным, но Кива тщательно все спланировал. Как только они вышли, в комнату проник Хацкель и спрятал под кроватью Раковского сумку с золотом. Затем Кива послал двух эсэсовцев обыскать помещение. Они легко нашли сумку.　

Когда она была показана Раковскому, он понял, что его песенка спета. Он не сделал попытки защитить себя. Он жил как барин и хотел умереть достойно.　

— Браво! — сказал он Киве. — Приступай!　

Но Кива, в присутствии этого гиганта, не мог избавиться от чувства страха. Он послал за четырьмя охранниками и двумя офицерами для того, чтобы отвести Раковского в «госпиталь». Он даже приказал связать ему руки за спиной. Только тогда процессия отбыла. Безмятежный колосс возвышался над шестью окружавшими его людьми. Малорослый, тщедушный Кива следовал