Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

давить на него, пугать его. Дави сильнее, если увидишь, что он колеблется, но быстро отступай, если сопротивляется. Пусть он поймет, что тебе все равно, но Лялька будет недоволен. Это увеличит твои шансы. Когда он увидит, что ты не настаиваешь на том, чтобы покинуть лагерь, у него будет меньше подозрений, и он будет больше думать о своей ответственности. А если ты увидишь, что он не попадается на эту удочку, скажи, что ты доложишь о нем Ляльке.　

— И что тогда? Когда я вернусь, ты думаешь, он не проверит?　

— Есть шанс, они страшно боятся Ляльки.　

— А предположим, что он проверит в любом случае, или предположим, что он выпустит меня и проверит потом?　

— Тебе решать, будешь ли ты в состоянии выдержать пытки. В противном случае…　

Монек поднял голову. Его глаза светились. На его лице было странное выражение, подобие отдаленной улыбки, это поразило и тронуло Галевского.　

— Как ты думаешь, есть шансы на успех?　

— Один из четырех, что ты сумеешь предупредить Клейнмана и один из десяти, что они ничего не заподозрят потом.　

— Для меня достаточно, — ответил Монек.　

— Он уже был готов повернуться и уйти, когда Галевский задержал его.　

— Повтори все сначала, — сказал он.　

Монек помедлил. Он чуть не сказал, что помнит все наизусть, но все-таки повторил:　

— Я подбегаю…　

Маркус, у которого хранился ключ от арсенала, расположился неподалеку от него и ждал сигнала взрыва гранаты, чтобы рвануться к двери и открыть ее. Он был ответственен за распределение оружия. Ему было семнадцать лет и со времени прибытия в Треблинку у него не осталось ни отца, ни матери, ни единого родственника. Он был один, последняя ветвь своей семьи. Он уже видел в Треблинке столько трагедий, что это притупило боль его собственной. Его несчастье стало несчастьем всего еврейского народа как единого целого. И так как невозможно с этим жить каждый день, он похоронил его глубоко в своем сердце вместе со всеми другими древними несчастьями, сопровождающими его народ на протяжении всей истории. Эти трагедии ожесточили его сердце и сделали его сильным. В этом теле ребенка, за этим трогательным лицом, жил дикий зверь.　

Маркус вскочил, когда Зальцберг похлопал его по плечу.　

— Гранаты не годятся, нам нужно вернуть их в оружейную.　

Глаза юноши наполнились горем. На мгновение Зальцберг сжал его руку — жест, выражающий одновременно и уважение и любовь.　

— Я понимаю, что ты чувствуешь. Мы победим в следующий раз. Ничто не остановит нас, я обещаю тебе.　

Все часовые были на своих местах. Генек ожидал у картофельного подвала. Ящики уже были погружены в повозку.　

Монек подумал про себя, что все, что ему необходимо было бы сделать — это убить охранника, и он стал бы свободен. Он взглянул на него украдкой. Тот шел рядом с ним — безразличный, ничего не подозревающий. Мысль о том, что он почти свободен, ничего не давала Монеку. Он жаждал не побега, он хотел восстания.　

Как только показалась маскировочная команда, он ускорил шаги, чтобы выдвинуться впереди украинца. Зная, что он не может убежать, тот не возражал. Монек рассчитал свой курс так, чтобы пройти мимо Клейнмана. Поравнявшись с ним, он прошептал: «Операция отменяется, ничего не делайте». Клейнман незаметно кивнул головой в знак того, что он слышал. Монек прошел мимо, делая вид, что не замечает его, и снова ускорил свой шаг так, чтобы украинец не слышал, что он скажет эсэсовцу, который наблюдал за его приближением, не выказывая ни малейшего удивления.　

— Верник просит, чтобы вы принесли в лагерь несколько бревен. Меня послали сказать вам, чтобы вы не теряли время.　

Подошел охранник. Монек обернулся к нему и сказал, что он уже передал донесение и должен вернуться обратно. Украинец согласился и они ушли.　

— Успех, — подумал про себя Монек. — Если все пройдет также успешно с гранатами, тогда мне безразлично, пусть даже и схватят, я готов умереть.　

Плотники смазали замок отлично. Он открылся бесшумно. Маркус развернулся и прижался к стене рядом с дверью. Группа рабочих, несущих корзины, лопаты и доски, приближалась. «Давай!» — прошептал невидимый голос. Распахнуть дверь и захлопнуть ее за собой заняло не больше времени, чем вспышка молнии.　

Стоящие у каждого угла здания узники безмолвно разгребали гравий. В нескольких метрах позади повозки медленно шел человек. Неожиданно повозка остановилась, после короткого молчания Маркус услышал тихий свист: «Хатиква». Он подбежал к окну и открыл его.

Монек первым достиг гетто. Он вошел в барак, где его ожидал Галевский. Без слов бросился на нары. Его руки дрожали. Чувствуя его состояние, Галевский не задавал вопросов. После длительного молчания, Монек поднял голову. Он сделал усилие справиться с голосом.　

— Все в порядке, — прошептал он. — Они знают.　

Галевский наклонился вперед, взял его руку и сильно сжал, как будто хотел остановить ее дрожь. Эти двое, которые спасли восстание, понимали, чего это стоило и не ждали восторженных похвал за то, что им удалось сделать. Монек спросил:　

— Как с гранатами?　

— Я жду. Они должны вернуться и доложить мне, как только все будет сделано.　

Снова упала тишина.　

Галевский увидел неторопливо подходящего Маркуса. Он вошел, засунул руку в карман и медленно вытащил ключ.　

— Вот! — сказал он. — В следующий раз я надеюсь проделать это путешествие только в одном направлении.　

Слухи уже просочились и в бараках царила странная атмосфера. Голоса звучали тише, чем обычно. Люди что-то серьезно обсуждали. Группа религиозных евреев только что закончила молитву, в бараке стояла гулкая тишина.　

— Это было необыкновенно, — прошептал Джело. Адольф отозвался не сразу.　

— Галевский, — вот кто удивил меня больше всего. Решительно, я понимаю его все меньше и меньше. Положение было безнадежно.　

— Не существует ничего, полностью безнадежного, — ответил Адольф, продолжая смотреть в пространство.　

Джело сменил тему.　

— Почему ты не хотел, чтобы назначили новую дату?　

— Потому, что у меня есть идея. Я вынашивал ее долгое время. Я хотел, чтобы мы обсудили ее, прежде чем все будет решено. Я думаю, я уже говорил тебе об этом — ты помнишь? — Он сделал паузу.　

Джело задумался и в нерешительности остановился, прежде чем шепотом задать вопрос:　

— Лагерь Номер Два?　

— Да, Лагерь Номер Два. Мы должны проникнуть туда. Мы должны готовить не восстание, которое спасет несколько жизней, а великое дело, о котором будут говорить тысячу лет спустя.　

У Джело отсутствовало типичное еврейское качество — всегда искать самый трудный путь, всегда хотеть сделать лучше, никогда не удовлетворяться возможным, преодолевать любое препятствие, даже если это кажется невозможным с точки зрения логики. У него не